Читать книгу Эпик - Лев Соболь - Страница 7

Сознание вернулось к нему не через сон, а через удар. Резкий, болезненный толчок, будто все его тело кто-то выдернул из розетки и воткнул обратно.

Он лежал на полу в ванной. Щека прилипла к холодному кафелю. Из-за двери доносился панический крик матери. Голова раскалывалась, но это была не обычная головная боль после вечеринки. Это была боль возвращения. Во рту снова был знакомый привкус меди.

И тут его накрыло волной памяти. Не памяти о падении, когда он чистил зубы. А памяти о том мире.

Когда наутро мир в ванной поплыл перед глазами и погас, это не было потерей сознания. Это был переход. Резкий, как щелчок выключателя, и мгновенный.

И вот он уже не падал. Он стоял по колено в волнах. Но это были не водяные волны. Это было море из высокой, поющей травы цвета ультрамарина. Каждая травинка излучала мягкий свет и издавала едва слышный, мелодичный звон, словно хрустальная струна. Воздух был упругим и вкусным. Он пах так, как будто можно было вдохнуть саму радость: сладковатый аромат неведомых цветов смешивался со свежестью после грозы и пряной теплотой спелого персика.

Лев поднял руку и увидел, что его пальцы тоже светятся изнутри легким золотистым сиянием. Он чувствовал каждую частицу этого мира каждой клеткой своего существа. Это было настоящее. Более настоящее, чем холод кафеля под щекой, к которому он вернется позже. Здесь не было понятия «вспомнить» или «подумать» – было только чистое, безмысленное переживание. Вселенское, абсолютное счастье, сравнимое разве что с ощущением полного принятия, возвращения в лоно, где тебя любят и ждут просто за то, что ты есть.

Где-то в отдалении парили острова из розового кварца, а по небу, которого не было видно, но чье присутствие ощущалось как ладонь на голове, плыли облака, похожие на капли жидкого серебра. И он знал, что не один. Рядом было чье-то дружественное, теплое присутствие. Без формы, без голоса – просто чувство, что тебя ведут, тебе рады.

Длилось это вечность, растянутую в одно мгновение. А потом – рывок. Боль. Холод. Резкий, грубый свет лампочки в ванной. И оглушительный крик матери, врывающийся в ту тишину, что была секунду назад.

Мама вломилась в ванную, заплаканная, с телефоном в руке.

– Скорая едет! Господи, сынок, я же говорила! Я же говорила про режим!

Но Лев ее почти не слышал. Он смотрел в потолок, и по его лицу текли слезы. Но это были не слезы боли или страха. Это были слезы потрясения от утраты.

Он вспомнил. Он вспомнил то самое ощущение из прошлого раза, которое за год стало казаться сном. И он понял, что это не сон. Это было реальнее, чем вчерашняя вечеринка, чем вкус пива и сигаретный дым.

Врач скорой помощи, а потом и мама, были единодушны: «Алкоголь. Недосып. Триггеры. Нарушил режим». Для них это была причинно-следственная связь: грех → наказание.

Для Льва, который сидел, закутавшись в одеяло, и смотрел в окно, вырисовывалась другая цепочка.

Грех (нарушение запретов Реала) → Награда (возвращение в Ирреал).

Он впервые задумался не о том, как избежать приступа. Он подумал о том, как его повторить. Пиво и недосып были не причиной наказания, а… ценой за билет. Дорогой, болезненной, но ценой.

Он посмотрел на маму, которая с упреком и страхом ставила перед ним стакан воды и новую таблетку. И впервые в жизни он смотрел на этот маленький белый диск не как на спасение, а как на барьер. Преграду, которая целый год отгораживала его от самой удивительной тайны его жизни.

Лев понял, что доступ к Ирреалу требует жертв в Реале. Это основа для будущих трудных решений.

Теперь у Льва есть мотивация. Он больше не пассивный пациент. Он становится исследователем, готовым ставить эксперименты над собой. Видимо, серость и неустроенность тех лет объясняет, почему побег в яркий, идеальный мир так притягателен для него. Это не просто болезнь, это реакция на среду.

Последующие годы стали для Льва временем великого раздора. Но раздора не с кем-то извне, а внутри себя. Ирреал манил. После того второго, яркого приступа, память о нем не угасала, а тлела где-то в глубине сознания, как уголек. В самые серые дни, когда за окном моросил осенний дождь, а дома пахло капустой и напряжением из-за вечных споров родителей о деньгах, он ловил себя на том, что мысленно ищет тот самый сладковатый привкус гари, предвестник перехода. Он смотрел на мерцающий экран телевизора дольше, чем нужно, почти надеясь, что это спровоцирует головокружение. Это была тихая, навязчивая мелодия, звучащая фоном к его жизни.

Но заглушить ее было несложно. Потому что Реал в 15 лет оглушал своими собственными симфониями. Главной из них была Лиза. Не Лизка из его класса, а Лиза, с которой он сидел за одной партой уже год. Их влюбленность была не мимолетным подростковым флиртом, а чем-то серьезным, выстраданным. Они вместе писали сочинения в школьном классе, и под столом их пальцы сплетались в единый, липкий от волнения узел. Лев ловил ее взгляд и думал: «Вот он. Мой человек. Моя будущая жена». Он строил планы: поступят в один институт, съедут от родителей, у них будет своя квартира. Эти мечты были такими же яркими и реальными, как видения Ирреала. Они пахли не сказочными цветами, а ее духами и пылью с библиотечных книг, и были от этого не менее ценными.

Другой громкой симфонией были серость и нищета тех лет. Конечно, Лев не думал об экономических или социальных проблемах, он видел всё это в людях, которые спивались, недоедали и т. д. Небольшая часть толпы выглядела ярко и модно, но их число меркло перед остальными.

Ненавидя эту пустоту, он в то же время чувствовал в ней жар жизни, которого не было в стерильном покое Ирреала.

И вот маятник качался.

Один вечер: он с Лизой в парке, они целуются, и мир сужается до точки тепла ее губ. И Лев думает: «Зачем мне какой-то другой мир? Весь мой рай – здесь».

А на следующий день он готов выпить, не спать, сделать что угодно, лишь бы дверь в сияющий мир распахнулась.

Он жил на грани. Иногда он исправно пил таблетки, боясь потерять Лизу, боясь выглядеть «тормозом» или больным в ее глазах. А иногда, в моменты отчаяния или просто из любопытства, он «забывал» выпить их, подолгу крутился перед зеркалом, чтобы закружилась голова, и ждал. Пока безуспешно.

Дверь в Ирреал не открывалась по первому требованию. Она была капризной, непредсказуемой. И эта непредсказуемость сводила его с ума. Он разрывался между двумя реальностями, и каждая тянула его к себе, обещая свое, уникальное счастье. Он еще не знал, что скоро ему придется выбирать. И что любой выбор будет похож на ампутацию части души.