Читать книгу Оскар Уайльд сквозь призму психоанализа. Спецкурс - Маргарита Михайловна Филиппова - Страница 11

Как становится понятно в процессе изучения биографии Уайльда, литература была для него всем. Алексей Зверев пишет совершенно обоснованно: « […] ею [книгой Ланглада об Уайльде. – М. Ф.] подчеркнута та особенность Уайльда, которая и вправду значительнее всего остального, – его бесконечная, хочется сказать, фанатичная вера в спасительную миссию искусства». И далее: «Чудо красоты внушало ему священный трепет, и он слагал гимны прекрасному, взирая на художника как на мага, чья власть беспредельна. Художник был для него существом избранным, ответственным только перед своим искусством и талантом, но уж никак не перед той моралью, которая сводится к плоским назиданиям пошляков. Не перед добродетелью, убивающей фантазию и свободу. Не перед логикой, оказывающейся просто набором банальностей»133.

Такая же вера была у Уайльда в силу слова, в силу речи, в силу языка. Эта вера чувствуется, например, когда читаешь его петицию министру внутренних дел с просьбой о сокращении срока заключения (на тот момент он отсидел в тюрьме год и месяц, т. е. больше половины срока). Уайльд так ярко, убедительно, пронизывающе описывает свои страдания и лишения, что невозможно удержаться от слез (министра, тем не менее, эта петиция не разжалобила). Читатели плачут над «Соловьем и розой», «Счастливым принцем», «Великаном-эгоистом» и другими произведениями, не говоря уже о «Балладе Редингской тюрьмы». О петиции интересно заметить, что его медицинские жалобы касаются прежде всего зрения и слуха – т. е. той сферы медицины, в которой его отец был непревзойденным авторитетом.

И вот парадокс: в своих произведениях он выразил множество мудрых истин, но, судя по всему, был не в состоянии увидеть в собственной жизни те психологические паттерны, сценарии, сюжеты, стандартные схемы поведения и реагирования, которые так ярко описал у своих героев. Понятно, что у него было богатое художественное воображение, но, получается, отсутствовали способности к интроспекции, к психизации, ментализации и символизации? (Неловко даже гипотетически писать о трудностях Уайльда в сфере символизации – ведь известно, что его произведения полны прекрасных и очень выразительных символов.)

Однако вот что пишет П. Б. Ганнушкин про истерические характеры, многие черты которых обнаруживаются у Уайльда, хотя, возможно, в несколько смягченном виде:

В балансе психической жизни людей с истерическим характером внешние впечатления – разумея это слово в самом широком смысле – играют очень большую, быть может, главенствующую роль: человек с истерическим складом психики не углублен в свои внутренние переживания (как это делает хотя бы психастеник), он ни на минуту не забывает происходящего кругом, но его реакция на окружающее является крайне своеобразной и прежде всего избирательной. […] Благодаря яркости одних образов и представлений и бледности других человек с истерическим складом психики сплошь и рядом не делает разницы или, вернее, не в состоянии сделать таковой между фантазией и действительностью, между виденным и только что пришедшим ему в голову, между имевшим место наяву и виденным во сне; некоторые мысленные образы настолько ярки, что превращаются в ощущения, другие же, напротив, только с большим трудом возникают в сознании. Лица с истерическим характером, так сказать, эмансипируются от фактов134