Читать книгу Узел сердец (1). Чужая во снах - Марина Андреева - Страница 4

Рассвет застал меня уже на ногах. Я не спала, укладывая в простой дорожный рюкзак – подарок Леры – всё, что считала нужным: смену прочной одежды, несколько лепёшек, маленькую флягу с водой, нож (подарок Таэль, простой, но острый как бритва), и странный, похожий на кристалл компас, который, по словам Леры, всегда покажет дорогу к дому. Булочку я решила взять с собой. Он сидел на моей подушке и смотрел, как я собираюсь, его золотые глаза серьёзны. Когда я протянула к нему руку, он без колебаний запрыгнул ко мне на плечо, устроился, вцепившись коготками в ткань плаща, и заурчал.

У выхода из леса меня ждал уже Кай. И его повозка, и моховой краб исчезли. Он стоял, прислонившись к стволу дерева, в тех же дорожных одеждах, с тяжёлым, набитым походным мешком за спиной. На поясе у него висели незнакомые инструменты в кожаных чехлах. Он смотрел куда-то вдаль, в сторону холмов, где ночь ещё не до конца отступила. Его профиль в сером свете зари казался высеченным из камня.

Я подошла, остановившись в паре шагов. Он даже не повернул головы.

– Я готова, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Только тогда он взглянул на меня. Его пустые глаза скользнули по моему лицу, по рюкзаку, на мгновение задержались на Булочке, который вытянул шею, изучая незнакомца. Взгляд был быстрым, как укладчик вещей, но в нём мелькнуло то же недоумение, что и вчера. Будто Булочка тоже был не на своём месте. Потом кивок. Один. Резкий.

– Тогда идём.

И он пошёл, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я. Его шаг был быстрым, экономичным, привычным к долгим переходам. Мне пришлось почти бежать, чтобы поспеть.

Мы шли молча. Первый час, второй. Лес сменился холмистой равниной, поросшей высокой серебристой травой, которая шуршала на ветру. Кай шёл впереди, держа дистанцию в несколько метров. Он не оборачивался, не замедлялся. Казалось, он забыл о моём существовании. Он не просто шёл – он сканировал местность. Я заметила это через час: его взгляд не блуждал, а методично, сектор за сектором, проходил по горизонту, по земле под ногами, по кронам редких деревьев. Он не искал опасность панически. Он её учитывал как данность, как погоду. Это было не геройство, а профессиональная привычка, въевшаяся в плоть. Мой земной ум, привыкший раскладывать процессы на этапы, оценил: эффективно, экономично, без лишних затрат энергии. И тогда я перестала просто тащиться за ним и начала учиться. Не магии – поведению. Куда он смотрит перед тем, как поставить ногу? Как держит голову, слушая ветер? Я сравнивала его с инструкторами по выживанию с тех курсов, на которые ходила от тоски. Те говорили громко, с энтузиазмом. Он был их полной противоположностью – живая инструкция по тихому, упрямому существованию враждебного мира. И в этой молчаливой компетентности была своя, невыносимая притягательность. Не «я спасу тебя», а «я знаю, как не умереть, и, возможно, научу, если успеешь сообразить». Когда он внезапно замер, подняв руку, я уже не врезалась в него, а застыла сама, затаив дыхание, следуя его взгляду. Я ещё не видела угрозы, но уже доверяла его реакции больше, чем своим глазам. Он обернулся, и в его взгляде мелькнуло… не одобрение. Скорее, констатация: «А, ты ещё здесь и не создала шума. Уже прогресс».

Я пыталась сосредоточиться на окружающем мире, чтобы заглушить рой мыслей в голове. Воздух здесь пах иначе – не цветами и магией, а пылью, камнем и чем-то горьковатым. Небо постепенно светлело, и две луны скрылись, уступив место бледному солнцу. Оно было меньше земного и светило холодным, синеватым светом.

Булочка устроился у меня на голове, цепляясь за косу, и ворчал каждый раз, когда я спотыкалась о невидимый камень. Я уже жалела о своём порыве. Мои ноги, непривычные к такой ходьбе, горели, спина ныла от рюкзака. А он впереди шёл, будто сделанный из железа и упрямства. И всё же я ловила себя на том, что наблюдаю не за тропой, а за ним. За тем, как под тканью рубахи играют мышцы спины при каждом шаге. За тем, как он чуть наклоняет голову, прислушиваясь к чему-то, невидимому для меня. Это было беситующе и… затягивало.

Наконец, когда солнце поднялось выше, он остановился у небольшого ручья, пересекавшего тропу.

– Привал, – бросил он через плечо и, сбросив мешок, опустился на камень, доставая свою флягу.

Я чуть не свалилась от облегчения, прислонившись к дереву. Мои ноги дрожали. Я сняла рюкзак, опустилась на землю и закрыла глаза, слушая, как бешено стучит сердце.

– Пей.

Я открыла глаза. Он стоял передо мной, протягивая свою флягу. Его лицо было по-прежнему непроницаемым.

– Спасибо, – я взяла флягу, сделала осторожный глоток. Вода оказалась холодной и с лёгким травяным привкусом. – У меня есть своя.

– Вижу, – сказал он, забирая флягу обратно. – Но пить надо больше. Особенно в первый день. Тело не привыкло.

Он вернулся к своему камню, снова отвернувшись. Но это мимолётное внимание, это практическое замечание о моём «непривыкшем теле» было первым проблеском чего-то, кроме безразличия.

Мы сидели молча. Я жевала лепёшку, он – какую-то плотную пасту из тюбика. Булочка слез с моей головы и, понюхав воздух, робко подобрался к Каю. Тот замер, наблюдая, как зверёк осторожно обходит его ботинки. Потом Булочка сел в полуметре от него и уставился своими огромными глазами на тюбик в его руке.

Я ожидала, что Кай проигнорирует его или отгонит. Вместо этого он отломил крошечный кусочек своей пасты и положил на камень рядом с собой. Булочка, после секундного колебания, схватил лакомство и умчался обратно ко мне, счастливо чавкая.

– Он не боится меня, – произнёс Кай, и в его голосе прозвучало лёгкое удивление.

– Булочка… он чувствует людей, – сказала я, пожимая плечами. – Наверное, не чувствует от тебя угрозы.

– Значит, он плохой судья, – пробормотал Кай, но больше про себя, и снова замолчал.

Когда мы тронулись дальше, он шёл чуть медленнее. Не настолько, чтобы я могла идти с ним рядом, но хотя бы не приходилось бежать. Мы снова погрузились в молчание, нарушаемое только шуршанием травы и нашим дыханием.

К полудню пейзаж начал меняться. Трава поредела, появились скальные выходы, странные, кристаллические образования, торчащие из земли, как сломанные зубы. Воздух стал разреженным, холодным. И тишина… она была не природной, а гнетущей. Даже ветер стих.

Кай внезапно остановился, подняв руку. Я замерла позади. Он медленно обернулся, и в его глазах, впервые с момента нашей встречи, я увидела не пустоту, а сосредоточенность. Опасность.

– Впереди Рокочущие Холмы, – сказал он тихо. – Камни поют на ветру. Звук оглушает, сбивает с толку. Идти надо близко, иначе потеряешься. Не отходи от меня.

Я кивнула, глотнув. Он выждал секунду, будто убеждаясь, что я поняла, потом снова пошёл вперёд, но на этот раз я почти наступала ему на пятки.

Первые порывы ветра донесли отдалённый гул, похожий на звук гигантской раковины. Чем дальше, тем громче. Вскоре это уже был оглушительный рёв, заполняющий всё пространство. Холмы вокруг действительно «пели»: ветер, проходя сквозь тысячи естественных отверстий в скалах, создавал жуткую, дисгармоничную симфонию. Звук бил по барабанным перепонкам, проникал в кости, путал мысли. Я инстинктивно прикрыла уши ладонями, но это почти не помогало.

Кай шёл уверенно, его фигура впереди казалась единственной точкой опоры в этом какофоническом хаосе. Ветер рвал одежду, бросал в лицо песок. На особенно крутом подъёме я поскользнулась на сыпучем камне. Моя нога ушла в пустоту, и я вскрикнула, потеряв равновесие.

Сильная рука схватила меня за предплечье, резко дёрнула вверх и прижала к скале. Это был он. Он встал передо мной, закрывая своим телом от порыва ветра, который мог бы сбросить меня вниз. Его лицо было в сантиметрах от моего. Я видела каждую морщинку у его глаз, жёсткую щетину на щеках, и его глаза… в них не было ни страха, ни даже раздражения. Была только мгновенная, животная реакция на угрозу и холодный расчёт, как её устранить.

– Всё в порядке? – его голос пробился сквозь рёв ветра прямо к моему уху. Губы почти коснулись его.

Я смогла лишь кивнуть, слишком ошарашенная, чтобы говорить. Его хватка была железной, но не причиняла боли. Он продержал меня так ещё несколько секунд, его тело, тёплое и плотное, служило щитом от бури, пока его глаза оценивали склон выше. Потом он кивнул, отпустил мою руку, но тут же схватил её снова, теперь уже просто держа, и рванул вперёд.

– Держись! – крикнул он, и его пальцы сомкнулись вокруг моих.

Мы взбирались последние метры так – он тянул меня за руку, я, спотыкаясь, шла за ним, цепляясь свободной рукой за выступы. Его ладонь была шершавой, твёрдой, полной силы. И в этот момент, посреди оглушительного рева и страха, это прикосновение было единственным, что казалось реальным. Кожа на запястье, где его пальцы впились, горела. Даже когда он отпустил, жар остался, будто он оставил на мне отпечаток. Не болезненный. Напоминающий.

Наконец мы вывалились на относительно ровную площадку за гребнем холма. Звук сразу стал тише, приглушённый. Кай отпустил мою руку, как будто обжёгся, и сделал шаг назад, отворачиваясь. Он тяжело дышал, но не от усталости – от адреналина.

– Спасибо, – выдохнула я, опираясь на колени. Моё сердце бешено колотилось, но уже не только от страха.

Спустя мгновение, сидя на камне, я поймала себя на том, что потираю запястье, там, где его пальцы впились. Кожа горела чётким, жгучим отпечатком. Я пыталась стереть ощущение большим пальцем, но оно лишь стало глубже. Это была не ладонь земного мужчины. Это был рабочий инструмент со своей топографией: жёсткие подушечки, шрамы-борозды, сила, которая не сжимала, а обхватывала, точно рассчитывая давление, чтобы выдернуть, но не сломать. Я украдкой взглянула на него. Он отпивал из фляги, глядя в долину, и мышцы его шеи напряглись при глотке. В ушах всё ещё стоял гул, но теперь его заглушал бешеный стук крови в висках. От страха? Нет. От чего-то другого. От того, что я только что была на волосок от падения, и меня спасло не абстрактное «заклинание» или «сила героя», а простая, грубая физиология. Его мышечное усилие. Теплота его тела, на секунду ставшая моей стеной. В мире, полном магии и грёз, это оказалось шокирующе, обнажённо реальным. Когда он протянул флягу, наши пальцы едва не соприкоснулись. Я резко забрала её, будто металл был раскалён. Его брови чуть поползли вверх – единственная эмоция за весь день, похожая на вопрос. Я отвернулась, делая глоток, и вода показалась безвкусной после адреналина и соли на его коже, которую я почему-то почувствовала тогда, когда его дыхание обожгло мое ухо.

Он ничего не сказал, лишь кивнул, не глядя на меня. Потом достал флягу, отпил и снова протянул мне.

– Здесь отдохнём. Дальше проще.

Я взяла флягу, нашла в себе силы улыбнуться.

– А ты говорил – не прогулка.

Он посмотрел на меня. И вдруг, в уголке его губ снова дёрнулся тот же нервный тик. На этот раз он был чуть заметнее.

– Это ещё не самое интересное, – произнёс он, и в его голосе, впервые, прозвучал оттенок чего-то, кроме пустоты. Сухой, чёрной иронии.

Мы сидели на камнях, пока дыхание не выровнялось. Булочка, пережидавший бурю за пазухой моей туники, высунул головы и недовольно фыркнул. Кай наблюдал за ним, и в его взгляде снова мелькнуло то недоумение.

– Он с тобой с детства? – спросил он неожиданно.

Вопрос застал меня врасплох. Воспоминания Элиары всплыли обрывком: маленькая девочка, плачущая под дождём, тёплый комочек, прижавшийся к шее…

– Да, – ответила я честно. – Кажется, всегда.

– Ему повезло, – тихо сказал Кай, и снова отвернулся, глядя на расстилавшуюся внизу долину, куда нам предстояло спуститься.

Я не знала, что ответить. Было ли это про зверька? Или про девочку, у которой был такой друг? Или… обо мне? Я посмотрела на его профиль, на напряжённую линию плеч. Раненый зверь, сказала Таэль. Но даже раненые звери, оказывается, могут протянуть лапу, когда кто-то падает в пропасть.

Мы спускались уже в тишине. Его шаг по-прежнему был быстрым, но я уже лучше чувствовала ритм. И когда мы снова вышли на ровное место, я не отставала. Солнце клонилось к закату, отливая холмы багрянцем и золотом. Кай выбрал для ночёвки небольшой грот под нависающей скалой – сухой, защищённый от ветра.

Он молча развёл небольшой, но жаркий костёр с помощью какого-то устройства, высекающего искры. Потом достал из мешка две порционные пачки, вскрыл их и поставил рядом с огнём. Аромат тушёных овощей и трав заполнил грот.

– Ешь, – сказал он, отодвинув одну пачку ко мне.

Я взяла. Еда была простой, но сытной и вкусной. Мы ели молча, слушая, как потрескивают угли. Булочка, получив свою долю, свернулся клубком между нами, явно считая, что опасность миновала и можно расслабиться.

Когда я закончила, я посмотрела на Кая. Он сидел, уставившись в огонь, его лицо было освещено дрожащим светом. Пустота вернулась в его глаза, но теперь я знала, что это не вся правда. За ней что-то было.

Он доел, вытер губы тыльной стороной ладони – быстрый, не эстетский жест.

– Спи. Я возьму первую вахту, – сказал он, не глядя, и двинул ко мне мой спальник.

– Я первая, – возразила я тихо, но твёрдо.

Он замер.

– Мне нужно привыкнуть к этим звукам. К этой… тишине. – Я сделала паузу, ловя за стеной грота шорох ночи, куда более чужой, чем лунный лес. – А ты, кажется, уже знаешь их наизусть. Тебе виднее, что может случиться под утро.

Он молчал, оценивая. Не мои слова – мой настрой. Видел ли он упрямство или просто здравый смысл?

– Как скажешь, – наконец буркнул он. – Буди через четыре часа. Если что-то покажется – не геройствуй, зови сразу.

Его доверие, выданное как скупая инструкция, ударило в грудь теплее огня. Я кивнула. Он забрался в свой спальник, отвернулся к стене, и через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким – но не спящим, я чувствовала. Дремота солдата. И вот я одна. Вернее, я, Булочка и спина Кая в двух шагах. Я сидела, обхватив колени, и слушала. Сначала искала угрозу в каждом шорохе. Потом просто слушала мир. Скрип камня от остывания. Далекий крик ночной птицы. Его дыхание. Его спину, которая временами чуть вздрагивала, будто отсылая прочь кошмар, ещё не успевший подобраться. Я смотрела на эту спину, на ткань рубахи, растянутую над лопатками, и думала: что он видит, когда закрывает глаза? Дым? Пустоту? Или всё ещё пытается кого-то догнать? Мне вдруг дико захотелось положить ладонь между лопаток, как делала бы с земным другом после тяжелого дня. Не сдержалась. Не из жалости. Из признания: мы оба здесь, в этой чужой ночи. Точка соприкосновения. Рука не поднялась. Я лишь сильнее обхватила свои колени. Булочка зевнул. Четыре часа тянулись медленно. Но это было моё дежурство. Моя маленькая победа над ролью беспомощной ноши.

Позже, когда я разбудила его для смены, он встал без звука, кивнул и занял моё место у входа. Я забралась в спальник, всё ещё тёплый от его близости. Булочка устроился у меня в ногах.

Я лежала, глядя на его силуэт у входа в грот. Он сидел неподвижно, как страж, его плечи были напряжены. Я думала о его руке, сжавшей мою на склоне. О мгновенной, бездумной реакции защитить. О тюбике с пастой, которым он поделился с Булочкой.

«Раненый зверь», – повторила я про себя слова Таэль. Но, возможно, у раненого зверя просто нет других способов показать, что он ещё жив. Кроме как рычать. Или… иногда протягивать лапу. Или молча доверить тебе свою спину на время сна.

Я закрыла глаза, слушая мерное дыхание Булочки и далёкий вой ветра в скалах. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то ещё. Не уверенность. Любопытство. И интерес, острый и непозволительный, к тому, что скрывается за этой маской. И к тому, как будет ощущаться его кожа, если коснуться её не в падении, а намеренно. Я отвернулась к стене, пряча лицо. Завтра будет новый день пути. И я хотела его встретить, глядя ему в глаза, а не в спину.