Читать книгу Узел сердец (1). Чужая во снах - Марина Андреева - Страница 5

День начался с хрустального холода и молчаливого ритуала. Кай, чья вахта слилась с рассветом, свернул лагерь с бездушной эффективностью. Я едва успевала за его темпом, запихивая в рюкзак спальник, пальцы деревянные от утренней сырости. Он не говорил ни слова о ночи, о том, как сидел, зажатый в углу грота, и я не спрашивала. Его спина, увиденная мной перед сном, была достаточно красноречива – крепость в осадном положении. Но сегодня стены были снова наглухо заколочены, а во взгляде читалась только задача.

Мы вышли из ущелья, и перед нами расстилалась каменистая пустошь, упирающаяся в далекую молочную пелену – границу земель Странников. Мы шли быстрым, целенаправленным шагом. Воздух здесь был безжизненным, выцветшим, будто сама магия отсюда была высосана. Кай не просто смотрел под ноги – он водил взглядом по земле, как сканер, ища не тропу, а её отсутствие. Разрушение.

Мы углубились в редкий, чахлый лесок из искривлённых, почти чёрных деревьев, и с каждым шагом мою кожу начинало щекотать. Словно тысячи невидимых иголок. Воздух густел, им было тяжело дышать – не от нехватки кислорода, а будто он сопротивлялся лёгким. Я ловила боковым зрением мелькания в чаще – не тени, а сгустки более глубокого мрака, которые растворялись, стоито повернуть голову. Кай шёл, чуть согнувшись, его свободная рука теперь не болталась у бедра, а была полусогнута, пальцы слегка подрагивали, готовые в любой миг сложиться в быстрый жест. Он не говорил, но всё его тело кричало о близкой буре.

– Стой.

Он замер как вкопанный, и я едва не налетела на него. Он смотрел на участок земли справа от тропы. На первый взгляд – просто серое, безжизненное пятно. Но когда я пригляделась, мороз пробежал по коже. Это была трава, сохранившая свою форму, но ставшая хрупким, пепельным слепком самой себя. И на её поверхности, будто выжженное кислотой, лежал узор. Сложный, гипнотический, из переплетающихся чёрных линий, напоминавший то ли кружево паутины, то ли застывшие трещины на высохшем дне озера. Он пульсировал едва уловимым, больным сиянием.

Кай присел на корточки, не прикасаясь. Из чехла на поясе он извлёк тонкий серебристый прут и провёл им в сантиметре над аномалией. Кончик прут завибрировал, издав тихий, противный звон. Над выжженным участком воздух задрожал, и узор проявился ярче, объёмнее, превратившись в трёхмерную, вращающуюся структуру. Это было одновременно красиво и отвратительно.

– Внешнее воздействие, – произнёс Кай, и его голос был низким, сконцентрированным. – Не болезнь. Инфекция. Она не ест – она переписывает. Превращает живую магию в… в этот шаблон. В пустую формулу.

Я смотрела, забыв о страхе, захваченная чисто профессиональным интересом. Мой земной ум лихорадочно искал аналогии.

– Похоже на фрактал, – вырвалось у меня шёпотом. – Или на замкнутую систему, где всё ссылается само на себя, но смысл утерян. Смотри, здесь связующее звено отсутствует, и вся структура пошла в разнос, стала повторяться впустую.

Кай резко повернул ко мне голову. Его пустые глаза были теперь прикованы к моему лицу, а не к узору. В них плавало чистое, немое недоумение.

– Что? – переспросил он. Не «что это», а «что ты только что сказала».

Я сглотнула, понимая, что ляпнула нечто чуждое для этого мира.

– Фрактал… это когда маленькая часть повторяет форму целого. Бесконечно. Я просто хочу сказать, что это повреждение выглядит структурированным. У него есть внутренняя логика. Злая, уродливая, но логика. Оно не хаотично.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд обратно на пульсирующий узор. Его брови слегка сдвинулись.

– Странно… – протянул он. – Но это… имеет смысл. Если думать об энергии Сна как о потоке информации… а этот шаблон – как о вирусе, переписывающем данные… Да. Тогда его самоповторение объяснимо.

Он говорил больше сам с собой, с тем самым острым, аналитическим умом, который я угадала в нём раньше. Затем он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась не просто оценка, а догадка.

– Ты так об этом никогда не думала раньше.

Это было опасно. Слишком близко к правде.

– После того как заболела Слива… я стала многое видеть иначе, – сказала я, отводя глаза. – Как будто проснулась.

Он не стал настаивать. Просто кивнул, как будто этого объяснения – «проснулась» – ему было достаточно. Он поднялся, спрятал прут. След шёл на северо-восток, прямо к туманной стене. Он был свежим.

От этого места хотелось отодвинуться, стряхнуть с себя липкое чувство, будто на душу села плесень. Я невольно посмотрела на свои руки – обычные, тонкие пальцы Элиары. Они только что хотели коснуться того узора, повинуясь исследовательскому зуду. А что, если бы коснулись? Зараза ведь цепляется не только к магии, но и к любопытству. Кай уже шёл вперёд, его спина – единственный твёрдый ориентир в этом искажённом месте. Я сделала шаг, и почва под ногой хрустнула слишком громко. Казалось, само молчание вокруг было хрупким и вот-вот лопнет, выпустив наружу что-то ещё.

Они вышли из-за деревьев бесшумно. Не с рыком, а с тихим, жужжащим скрежетом, будто ломаются шестерёнки. «Слепороги». Существа, напоминающие оленей, если бы оленей слепили из тёмного стекла и ржавого металла. Их глаза были матовыми бельмами, а вместо рогов из лбов росли пучки кристаллических, неестественно острых отростков, мерцающих тем же больным светом, что и узор на траве. Они двигались рывками, неуклюже, но с жуткой целеустремлённостью. Их было пять.

Время замедлилось, распавшись на отдельные кадры. Я увидела, как первое существо отрывается от земли, его кристаллические рога-шипы нацелены в точку ниже ключицы Кая. Увидела, как камень под его собственным копытом рассыпается в серую пыль. Запах – резкий, металлический, с примесью гнилых ягод – ударил в нос. Булочка издал тонкий, почти неслышный визг и вжался в меня так, что коготки пробили ткань до кожи. Моё собственное сердце заколотилось где-то в горле, вытеснив воздух. А он – просто шагнул вперёд.

Кай не запаниковал. Он просто шагнул вперёд, оттесняя меня за спину. Его прут в его руке вспыхнул холодным серебристым пламенем, превратившись в длинный, тонкий клинок из сконденсированного света.

– Не двигайся, – бросил он через плечо, и в его голосе не было страха. Была работа.

Первый слепорог бросился. Кай встретил его не ударом, а точным, коротким тычком в место соединения «шеи» и «туловища». Раздался звон, как от разбитого фарфора, и существо рухнуло, рассыпавшись на осколки, которые тут же обратились в чёрный пепел. Он двигался с пугающей эффективностью – без лишних движений, без жестокости. Просто устранял угрозу. Второго он парировал, перехватил импульс его броска и, используя его же инерцию, швырнул на третьего. Они сцепились, издавая пронзительный визг.

Но их было пятеро. Двое обошли с флангов, их острые, кристаллические «рога» были нацелены прямо на его незащищённую спину. Не было мыслей. Не было страха за себя. Был лишь чистый, белый всплеск воли. Я не «сотворила» барьер. Я захотела его, всем нутром, каждой клеткой, криком души, который оказался сильнее, чем знание правил. Из меня вырвалось не сияние – сгусток сдавленного воздуха, видимого дрожания реальности, окрашенный в оттенок моего собственного испуга и ярости. Он лопнул с глухим хлопком, оставив в ладонях ощущение ожога и странную пустоту, будто я выплеснула наружу часть собственного тепла.

Волна ударила в ближайшего слепорога, не разбив его, а отбросив, как ударной волной. Существо жалобно запищало, потеряв равновесие. Вслед за вспышкой пришла обратная волна – леденящая пустота в груди и жгучая боль в ладонях, будто я сунула руки в крапиву и в снег одновременно. Я услышала собственный стон. Зрение поплыло. В ушах зазвенело. Но где-то на краю сознания я зафиксировала результат: существо отлетело, его атака сорвана. Это работало. Этого хватило. Ноги подкосились, и я едва удержалась, ухватившись за ствол ближайшего чахлого деревца. Кора под пальцами была шершавой и живой – единственная настоящая вещь в этом кошмаре. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь вернуть в лёгкие ощущение, что они наполняются, а не опустошаются. Кай, услышав шум, рванулся в сторону, его клинок мелькнул, добивая сбитого с толку врага.

Через мгновение всё было кончено. Последние осколки превращались в пыль. Тишина вернулась, оглушительная после короткой, яростной схватки. Кай стоял, тяжело дыша, клинок в его руке медленно гас, снова превращаясь в прут. Затем он повернулся ко мне.

Его лицо было бледным, на лбу выступил пот. Но не от усилий. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне. В них не было ни благодарности, ни удивления. Был шок. Чистый, неподдельный шок.

– Ты не училась боевой магии, – произнёс он хрипло. Это было не вопрос. Констатация, с которой его мозг отказывался мириться.

Я опустила руки. Они дрожали, от ладоней до локтей шло странное, щемящее онемение. Я покачала головой.

– Нет. Я просто… не хотела, чтобы тебя ударили в спину.

Мы смотрели друг на друга через несколько шагов, заваленные чёрным пеплом. Воздух пах гарью и озоном. Булочка, дрожа, прижимался к моей шее. Кай медленно подошёл ближе, его взгляд скользнул по моим рукам, по лицу. Потом он посмотрел на свою левую руку. На предплечье, чуть ниже сгиба, ткань рубахи была порвана, и из-под неё сочилась тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Рана была неглубокой, но выглядела неприятно – края будто подёрнуты той же серой плёнкой.

– Дай посмотреть, – сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала. Старый земной рефлекс: увидел рану – надо обработать.

Он не сопротивлялся, когда я взяла его руку. Его кожа была горячей, мышцы под ней – твёрдыми, как канат. Я аккуратно отогнала клочья ткани. Царапина от кристаллического отростка. Вокруг неё уже расползалось едва заметное серое пятно. Я открыла свой рюкзак, достала маленькую аптечку, нашла склянку с прозрачной жидкостью, пахнущей спиртом и полынью, и чистые полосы мягкой ткани.

– Будет жечь, – предупредила я, смачивая ткань.

Он лишь кивнул, не отводя взгляда от моих рук. Я прижала ткань к ране. Он даже не дрогнул, только мышцы предплечья напряглись сильнее. Когда я вытирала тёмную кровь, мои пальцы скользнули по старому, грубому шраму, пересекавшему его предплечье наискось. Шрам был холоднее окружающей кожи. Я непроизвольно замедлила движение, кончиками пальцев повторив его изгиб. Он вздрогнул – не от боли. Его дыхание, до этого ровное, на секунду сбилось. Я тут же убрала руку, но взгляд мой встретился с его. Он не отвёл глаз. Взгляд его был прямым, тяжёлым, исследующим. В нём не было вопроса. Было молчаливое разрешение – продолжать. И в этой тишине, под жужжание леса, мои прикосновения стали языком, более откровенным, чем любые слова.

Я вытерла чёрную кровь, увидела чистую, красную – хороший знак. Серый налёт, казалось, отступил. Затем я нанесла немного пахнущей мёдом мази и аккуратно забинтовала. Всё это время он молчал. Его рука лежала в моих ладонях – тяжёлая, живая, испещрённая историей. Он позволял мне это делать. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под моими пальцами бьётся пульс – учащённо, сильно. Этот ритм был громче любого слова. Он говорил о пережитой ярости, об адреналине, который ещё не отступил. Говорил о жизни, которая, вопреки всему, продолжала биться здесь, под моими пальцами, в этой израненной руке. Мне вдруг дико, до головокружения, захотелось приложить ладонь к своему собственному запястью, сравнить эти два ритма – его и мой. Узнать, бьются ли они в унисон сейчас, после общего боя. Это было безумием. Интимностью на грани вторжения. Я сжала бинт так, что костяшки побелели, заставив себя сосредоточиться на узле. Но мысль уже засела глубоко: мы делили не только опасность. Мы делили этот бешеный, животный отсчёт времени после схватки, когда тело ещё не верит, что выжило.

Когда я закончила и подняла на него взгляд, он смотрел прямо на меня. Его золотые глаза были не пусты.

– Умеешь, – тихо сказал он.

Я пожала плечами, убирая склянки. Мои пальцы всё ещё чувствовали текстуру его кожи.

– Жизнь научила, – ответила я так же тихо.

Между нами повисло молчание, но оно было иным. Не неловким, не враждебным. Оно было густым, тёплым, как воздух после грозы. Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах, потом снова встретился с моими глазами. В моей груди что-то ёкнуло, горячее и тревожное.

Он первым отвёл глаза, аккуратно высвободил свою руку и потрогал повязку.

– Спасибо, – сказал он, уже отворачиваясь. – Надо двигаться. Это место теперь приманка.

Мы нашли место для привала позже, у небольшого, но быстрого ручья с чистой водой. Кай развёл небольшой, почти бездымный костёр. Мы ели в тишине, но теперь эта тишина была общей. Он сидел, разглядывая свою перебинтованную руку.

Когда я доела, он неожиданно заговорил, не поднимая глаз от огня.

– Кто ты?

Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Его вопрос не был внезапным. Он висел в воздухе с момента моего «фрактала», тяготел над нами всей тяжестью совместно пройденных шагов и отбитой атаки. Он вырвался сейчас, потому что тишина у костра была достаточно плотной, чтобы выдержать его вес, и достаточно тёплой, чтобы не убить ответ. Я почувствовала, как подступает старая, земная паника – желание соврать. Но, глядя на его лицо, на эту повязку на его руке, которую я наложила, я поняла: ложь здесь будет осквернением. Не его доверия. Нашего общего, хрупкого и настоящего перемирия в этой войне с пустотой.

– Я – Элиара, – начала я медленно. – Но не та, какой её знали. Та… уснула. А я проснулась в её теле. После того дня, когда Слива заболела. Как будто старая жизнь была долгим, тяжёлым сном. А теперь… теперь я вижу всё иначе. Слишком иначе.

Я посмотрела на него, готовясь к недоверию. Но он просто слушал. Когда я замолчала, он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

– Понятно, – сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. – Пробуждение.

Он произнёс это слово не как диагноз, а как пароль. Как будто нашёл наконец точное название для чего-то давно знакомого. Он замолчал, и тишина зазвучала иначе – не как отсутствие слов, а как их накопление. Он смотрел в огонь, и пламя отражалось в его зрачках, делая их не пустыми, а бездонно глубокими. Казалось, он что-то взвешивает там, внутри. Не её правду – свою. Какую грань собственной боли можно выставить навстречу этой странной, «пробудившейся» откровенности, чтобы не ранить и не быть раненым.

Он откинул голову, глядя на первые звёзды.

– Мне тоже иногда кажется, что я до сих пор в том дне, – произнёс он так тихо, что я едва расслышала. – С тем дымом. И криками. И тишиной после. Иногда просыпаюсь и не могу понять, какое из воспоминаний – сон, а какое – явь.

Он не смотрел на меня, говоря это. Он говорил в ночь, в своё прошлое. Но он говорил это при мне. Доверял мне этот обрывок своей боли. Не историю. Ощущение.

Его слова растаяли в ночи, оставив после себя не неловкость, а странное облегчение. Как будто в комнату, где оба сидели, задыхаясь, наконец впустили холодный воздух. Мы не касались друг друга, но пространство между нами из пустоты превратилось в мост. Хрупкий, из тумана и тишины, но мост. Я смотрела, как огонь играет в прожилках на камнях, и думала, что наша связь сейчас – такая же. Не пламя, не жар. Тепло, идущее от двух почти остывших угольков, сложенных вместе. Этого мало, чтобы согреться в полной мере. Но достаточно, чтобы не дать друг другу окончательно угаснуть в этой надвигающейся тьме.

Я просто сидела, и сквозь ткань штанов чувствовала тепло от камня, на котором мы оба сидели. Оно шло снизу, от земли, и сверху – от костра. А между этими двумя теплами существовало третье – неосязаемое, но реальное. Поле притяжения, тяга, возникшая между двумя телами, прошедшими сквозь одну и ту же воронку страха. Теперь, даже если мы разойдёмся на сто шагов, эта невидимая нить будет натягиваться, напоминая: ты не один. Твоя боль имеет свидетеля. А свидетель – это уже почти соучастник. Почти оправдание.

Я ничего не ответила. Не было нужных слов. Булочка перебрался с моих коленей и устроился между нами, его тихое гудение было единственным звуком, кроме потрескивания углей. Мы не были больше просто попутчиками. Мы стали двумя людьми, нашедшими в другом родственный отзвук своей потерянности. И в этом тлеющем признании было больше тепла и доверия, чем в любой клятве.