Читать книгу Узел сердец (1). Чужая во снах - Марина Андреева - Страница 8

Рассказ Аэлис был обрывками кошмара, сотканного из тишины и запахов. Ночью, когда туман в долине становился таким густым, что мог резать кожу, в её дом вошёл запах – сладкий, как перезрелые ягоды, и одновременно горький, как пепел. Он заполнил комнаты, просочился сквозь стены, и сон, навалившийся на неё, был неестественным, тяжёлым, как свинцовая плита. Она проснулась от тишины. От той особенной, леденящей тишины, которая бывает только тогда, когда в комнате рядом перестаёт дышать ребёнок. Она ворвалась в комнату дочери и увидела Его. Тень у кровати, более тёмную, чем сама тьма. У него не было лица, только очертания человека, и в руках он держал кристалл Сердцевины её дочери, который светился изнутри украденным, нежным розово-золотым светом первых воспоминаний. Он повернулся к ней. Не чтобы напасть. Просто посмотрел. И в этом взгляде, который она ощутила, а не увидела, не было ни злобы, ни триумфа. Была жажда. Ненасытная, всепоглощающая жажда. Потом Он растворился, а запах остался. И осталась Лира. Сидящая на кровати с открытыми, ничего не видящими глазами. С тех пор прошло двадцать лунных циклов. Двадцать циклов медленного умирания.

Кай слушал, не перебивая, его лицо было маской из гранита. Когда Аэлис замолчала, исчерпав слова и слёзы, он спросил только одно:

– Куда Он ушёл?

– На север, – прошептала Аэлис. – Туда, где туман сгущается в башни, а эхо прошлого кричит так громко, что заглушает настоящее. В Цитадель Отзвуков. Но это смерть. Никто не возвращался.

– Мы вернёмся, – сказал Кай. Он встал, его движения были резкими, наполненными новой, мрачной энергией. – Ты отдашь нам карту. И всё, что знаешь об этих башнях.

Пока Аэлис с трудом, дрожащими руками, чертила на куске светящейся коры схему, я не отходила от кровати. Я всё ещё держала руку девочки. Моя собственная тоска, огромная и бездонная, нашла здесь странный выход. Она превратилась в тихую, яростную решимость. Это неправильно. Это чудовищно неправильно. На Земле я была бессильна перед лицом абстрактной экзистенциальной боли. Здесь боль была конкретна. Она лежала передо мной в образе маленькой девочки с пустыми глазами. И у меня, впервые в жизни, появились хоть какие-то инструменты, чтобы с ней бороться. Не только магия. Воля. И человек рядом, чья воля, кажется, была выкована из той же стали, что и моя.

Когда Кай взял карту, он вышел из дома, словно не мог больше дышать воздухом, пропитанным отчаянием. Я последовала за ним. Сумерки опускались на долину, окрашивая мерцающий воздух в сиреневые и индиговые тона. Он стоял, прислонившись к кристаллическому стволу дерева, и смотрел на карту, но я видела, что он её не видит. Его взгляд был направлен внутрь.

– Кай? – осторожно позвала я.

Он вздрогнул, словно вынырнув из глубины.

– Он взял ребёнка, – произнёс Кай, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. – Он взял то, что нельзя взять. Он переступил черту.

– Ты говорил о Бодрствовании, – напомнила я. – О потере чувств. Это… превращает людей в монстров?

– Не в монстров, – он резко повернулся ко мне, и в его глазах бушевал шторм. – В пустоты. В дыры. Они больше не чувствуют ничего своего, поэтому начинают охотиться за чувствами чужими. Самые яркие. Самые чистые. Детские. Материнскую любовь. Первую радость. Самую горькую тоску. Они высасывают их, как нектар, пытаясь заполнить пустоту внутри. Но пустота не заполняется. Она только растёт. И требует больше. Всегда больше.

Он говорил с таким леденящим знанием дела, что меня пронзила догадка.

– Твой наставник… он тоже стал таким?

Кай закрыл глаза. Его челюсть напряглась так, что я увидела, как двигаются мышцы на скулах.

– Нет. Он был сильнее. Он не стал охотиться. Он просто… погас. Потому что понял, что идёт по этому пути. И предпочёл погаснуть, чем стать этим. – Он открыл глаза, и в них было что-то сломанное. – Я видел, как это происходит. Я чувствовал, как он ускользает. И я ничего не мог сделать. Ни-че-го. Я стоял и смотрел, как человек, который был для меня отцом, растворяется в тишине. А этот… этот подонок выбрал другой путь. И теперь он крадёт детей. У других.

В его голосе звучала не только ярость. Звучала вина. Та самая, вечная вина выжившего, который уверен, что мог бы сделать больше. Она съедала его изнутри, и вид другого преступления, другой потери, другого бессилия раскалённым железом касался этой незаживающей раны.

Я подошла ближе. Не касаясь его. Просто встав рядом, чтобы он чувствовал моё присутствие.

– Ты не стоишь и не смотришь сейчас, – сказала я тихо. – Ты идешь. Со мной. Мы идем остановить его. Не чтобы искупить что-то. Чтобы не позволить случиться этому снова. Чтобы Лира не стала ещё одной тенью в этой проклятой долине.

Он посмотрел на меня. Его дыхание было тяжёлым.

– Ты не понимаешь, что там, в Цитадели. Это не просто место. Это сгусток всех самых тёмных, самых искажённых эхо. Наши страхи там оживут. Наши самые постыдные желания вылезут наружу. Ты видела тень в тумане – это цветочки. Там будет ад.

– Я уже в аду, – вырвалось у меня. – С того момента, как открыла здесь глаза и поняла, что всё, что я знала, исчезло. Что я – призрак в чужом теле. Что единственное, что у меня есть, – это обязанности, которых я не просила, и страх, который съедает меня изнутри. Так какая разница, какой ещё ад мне предстоит? По крайней мере, в этом я буду драться. Не просто выживать. Драться. За что-то, что имеет значение.

Мы стояли друг напротив друга в сгущающихся сумерках – он, полный гнева и старой боли, я, полная тоски и нового, отчаянного мужества. Два сломанных существа на краю мира, сделанного из чужих снов.

– Ты сумасшедшая, – наконец произнёс он, но в его голосе не было осуждения. Было нечто вроде усталого восхищения.

– Согласна, – я даже усмехнулась, и звук вышел хриплым. – Но я твоя сумасшедшая сейчас. До конца этого пути.

Он медленно, очень медленно, кивнул. Потом опустил взгляд на карту в своих руках.

– Ладно. Завтра. Сейчас нужно отдыхать. Аэлис позволит нам остаться здесь. – Он помедлил. – Ты… сможешь быть рядом с девочкой? Её состояние… оно давит.

– Оно напоминает мне моё собственное, до того как я попала сюда, – призналась я. – Та же пустота. Только у неё её украли насильно. А я… я вырастила её сама. Так что да. Я выдержу. Потому что теперь я знаю – из пустоты можно выйти. Если есть за что зацепиться.

Я вернулась в дом. Аэлис сидела у камина, в котором тлели не дрова, а какие-то светящиеся голубые угли. Она смотрела в пламя, и в её позе была такая безысходность, что сердце сжималось.

– Он взял не только её воспоминания, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Он взял мои воспоминания о ней. Самые яркие. Её первый крик. Её первую улыбку. Как она впервые сказала «мама». Они… потускнели. Как будто кто-то стёр с них краски. Я помню факты. Но не чувствую их больше. Как будто смотрю на чужую жизнь.

Я села рядом с ней, не зная, что сказать. Никакие слова не могли исцелить такую рану. Вместо этого я сделала то, чего мне самой так не хватало все эти годы. Я положила руку ей на плечо. Просто положила. Тёплую, живую руку на холодное, дрожащее плечо.

Аэлис вздрогнула, но не отстранилась. Она повернула ко мне своё измождённое лицо.

– Зачем? – снова спросила она тем же безжизненным шёпотом. – Зачем вам это? Вы рискуете всем.

– Потому что иногда единственный способ не сойти с ума от собственной боли – это помочь кому-то с его, – сказала я. Это была не красивая фраза. Это была горькая правда, которую я только что для себя открыла. Забота о Сливе, о Кае, теперь об этой женщине и её дочери… это было лекарством от моего собственного онемения. Оно жгло. Оно было страшным. Но оно было живым.

Ночью я не ложилась. Я сидела у кровати Лиры, держа её руку, и напевала. Старые колыбельные с Земли, детские песенки, отрывки из опер, которые любила. Я пела о чём-то, чего она никогда не знала – о дожде на асфальте, о запахе книг в библиотеке, о первом снеге. Я вкладывала в звук все свои тоски, все свои утраченные воспоминания, как будто делюсь ими. Булочка лежал у её ног и вторил мне своим тихим, вибрирующим урчанием, создавая странный, гармоничный дуэт.

И в какой-то момент, глубокой ночью, я увидела. Её палец. Самый мизинец на руке, которую я держала, дрогнул. Один раз. Словно в такт моему голосу.

Это было ничего. Это было всё.

На рассвете Кай разбудил меня лёгким прикосновением к плечу. Я дремала, склонившись на край кровати.

– Пора, – сказал он тихо. Его глаза были красными от бессонницы, но в них горел тот же стальной огонь.

Я кивнула, с трудом разгибая затекшие мышцы. Подошла к Аэлис, которая, кажется, не спала всю ночь.

– Мы вернёмся, – сказала я ей, глядя прямо в её потухшие глаза. – Обещаю.

Она ничего не ответила. Просто взяла мою руку и прижала её на мгновение к своей щеке. Её кожа была холодной, как мрамор. Но в этом жесте была такая бездонная благодарность, что у меня снова запершило в горле.

Мы вышли в прохладный, мерцающий рассвет. Кай уже был готов, его мешок за спиной, карта в руке. Он бросил на меня оценивающий взгляд.

– Ты готова? – спросил он. Не к дороге. К тому, что нас ждёт.

Я вздохнула, поправила Булочку на плече. Его тёплая шерсть была моим талисманом.

– Нет, – честно ответила я. – Но я иду.

Уголок его губ дрогнул. Почти улыбка.

– Идём, – сказал он. И мы шагнули на тропу, ведущую на север, туда, где туман сгущался в башни, а эхо прошлого ждало, чтобы показать нам наши самые тёмные зеркала. Страх сжимал мне сердце ледяными пальцами. Но рядом шагал он. И его шаг был твёрдым. И этого пока что хватало. Хватало, чтобы сделать следующий шаг. И следующий. Навстречу тени, укравшей свет.