Читать книгу Этюды из прошлой жизни - Марина Бондаренко - Страница 3

Чудесное это было время. Теперь, на достаточном расстоянии, оно кажется и еще чудесней. А как же иначе, ведь два раза в неделю Аня Зябликова ездила на занятия в клуб юных поэтов во дворец на пересечении Невского и Фонтанки. Она садилась на десятый троллейбус, и он катил ее мимо тех ленинградских достопримечательностей, которые кто-то мечтает увидеть хотя бы раз в жизни, а ей выпадало счастье лицезреть дважды в неделю, причем по пути сначала туда, потом обратно.

По каким это было дням недели, сказать теперь невозможно, потому что ездила Аня туда не один год, и дни в разные годы выпадали разные. И только один день оставался неизменным – суббота.

Клубные субботы собирали всех, независимо от возраста, даже малышню. Отдельные ее представители, конечно, оказывалась там нечасто и случайно, но если оказывались, то завороженно застывали, наблюдая за происходящими в обычно чопорных апартаментах бурными спорами. О чем спорили взрослые и старшие, было, конечно, не очень понятно, но интересно до мурашек. Главное же, что поражало, – это отношение: малышню здесь уважали, и не только слово давали, но выслушивали и воспринимали на равных.

Аня не часто бывала на субботах, но любила их. И если другие дети летали, то есть росли, во сне, то Аня воспаряла во время кипевших на субботах страстей и росла таким образом не по дням, а по субботам.

На одной из таких суббот известный поэт, участвовавший в заседании, даже удивился небольшому замечанию, которое десятилетняя Аня Зябликова сделала во время обсуждения новой поэмы девятиклассника. Герой поэмы был уверен, что обязательно встретится в мире ином со своей возлюбленной, и Аня спросила:

– А если один из них попадет в рай, а другой в ад?

Известный поэт поинтересовался, кто эта девочка. История сия, конечно, никакого продолжения не имела, но Аня запомнила реакцию поэта, и когда через шесть лет он вел у них семинар вместо долго болевшей руководительницы кружка, припомнила его слова, тем более что и еще раз заслужила его похвалу.

Поэт к тому времени, кажется, был уже не просто известен, но популярен. Поначалу занятия с юными дарованиями его увлекли. Ребята, стараясь проявить себя перед поэтом на все сто, не оставляли живого места в сочинениях друг друга. Попала под этот перекрестный огонь и Аня Зябликова, как и все остальные, стойко выдерживавшая холодный душ дружеских наставлений. Поэт подвел черту под этим критическим водопадом:

– Много дельных замечаний, но одного стихотворения вы не заметили, а оно по-настоящему лирическое.

Аня была удивлена: обычно хвалили совершенно другие ее стихи, напористые, надрывно ритмичные, с оригинальными рифмами, хорошо звучавшие со сцены на разных там смотрах школьной художественной самодеятельности. А это и написалось-то как-то быстро, невзначай, попутно с теми, другими, которые одним нравились, а другими разоблачались. Чего тут особенного – восемь ничего, кажется, не значащих строчек.

Аня, конечно, прислушалась к мнению поэта: все-таки популярен, как не прислушаться. Но недоумение по этому поводу надежно поселилось в ее сознании.

А поэт тем временем к новой своей работе заметно охладел. То ли потому, что был он натурой увлекающейся, а следовательно, и очень непостоянной, то ли юные дарования были не очень даровитыми и разочаровали его, то ли… Мало ли еще причин можно найти, чтобы объяснить его исчезновение?

Таким он и остался в памяти Ани Зябликовой: сдержанным, знающим себе цену, немного утомленным своей известностью и каким-то очень далеким от них, ждавших все же от поэта чего-то другого, а потому и несколько разочарованных. Хотя след этого впечатления исчез из памяти довольно быстро: известный поэт оказался только небольшим эпизодом в этой уже тогда большой жизни.

Но никак не покидала Аню мысль, которая зародилась в ней во время последнего обсуждения: ей почему-то казалось, что поэт, похвалив ее за такое пустячное сочинение, намекнул ей, что поэзия – не для нее, а может, что она – не для поэзии.

Еще какое-то время, наверное, по инерции, Аня Зябликова продолжала писать стихи и ездить с Васильевского на Невский, точнее, ездить до самого окончания школы, а писать нечасто, по случаю, по настроению – иногда. Все-таки, как известно, «привычка свыше нам дана». Может быть, любимые классики и не одобрили бы эту метаморфозу, а может, напротив, рады были, что их полку, не их, разумеется, потому как классики, а просто полку, не прибыло. Лучше остановиться вовремя, не смущать литературный Олимп.

Так бы и закончилась эта история, только начавшись, если бы лет так через пятнадцать Аня Зябликова, уже, правда, не Зябликова, а Соболева, не испытала нечто вроде второго пришествия – вдруг очень отчетливо проявившегося у нее желания писать. Это и был как раз тот случай, когда она поняла: не писать не может. Теперь уже не стихи, а прозу, которая вдруг полилась из-под ее пера, настойчиво пробивая себе дорогу в мир людей, желая поделиться с ними если и не самым сокровенным, то многим. Видно, муза, пробудившись после долгого сна, повзрослела и уже не собиралась рисковать, пускаясь в поэтические авантюры, а предпочла им пусть и не холодный, а так, прохладный анализ, спокойную сосредоточенность и усердие – мудрствование.

Трудно сказать, какой получилась повесть. Но поэтические опыты прошлых лет не прошли даром: писала Аня неплохо, было у нее и чувство стиля, а в последние годы проклюнулась еще и ироническая жилка (жизнь постаралась). Друзья советовали послать повесть в молодежный журнал, и Аня совету последовала.

Где-то через полгода она по случаю оказалась в Москве и решила наведаться в редакцию, чтобы узнать о судьбе своего творения.

В комнате, заставленной шкафами с рукописями, довольно-таки молодой еще человек с не очень внятной, а потому и не запоминающейся внешностью ловко отыскал папку с Аниной повестью и еще более ловко пробежал взглядом по нескольким страницам. Во время этого беглого осмотра лицо его ни на минуту не покидала маска мягкой снисходительности и бывалости.

– Что я могу сказать? Вот здесь у вас на второй странице слово «странный». Дальше можно не читать. Ничего хорошего от такого сочинения ждать не приходится.

Позже, уже дома, Аня, находясь под впечатлением этого увещевания, в словаре языка Пушкина прочитала, что в своих сочинениях тот употребил прилагательное «странный» 126 раз. Видно, Пушкину не встретился такой «румяный критик», ему хватало других.

– О чем вы пишете? О школе? Нет, это не годится: какие могут быть сложности у учителей? О школьниках надо писать. У них такие судьбы, такие проблемы. А это не пойдет.

Видимо, этому (так и хочется продолжить пушкинским – «насмешнику толстопузому», но пуза-то у визави, кажется, и не было, тогда еще не нарастил – какие его годы!) «наставнику» с наставниками не очень повезло, раз он в курсе, что «там» проблемы. Вот и писал бы сам, но его хватало, знать, только на отповеди.

Что бы с нами стало, если бы на нашем пути не возникали подобные доброхоты, всегда точно знающие, что хорошо и как надо? Неужели бы мир перевернулся?

Аня вернулась немного опустошенной, но помудревшей. Правда, писать перестала. Положила папку с рукописью на полку, подальше, чтобы не смущала. И стала ждать, когда муза снова перебежит ей дорогу.