Читать книгу Этюды из прошлой жизни - Марина Бондаренко - Страница 4

Тосе жилось легко и просто. Не то чтобы она прикладывала к этому какие-то усилия – просто так получалось. Ее братья и сестра постоянно были сосредоточенны и серьезны. Один учился в институте, другой страдал от полученной на войне контузии и никак не мог разобраться с семейными проблемами, сестра работала и заканчивала техникум.

Тося была в семье последышем, и то ли до нее все приличные родительские гены были уже растрачены, то ли они повеселились, сложившись в такую замысловатую комбинацию, которую ей теперь приходилось распутывать. Но она была не в претензии, собственно, она об этом и не задумывалась. Жила себе и жила, довольно, кстати, неплохо.

Как-то незаметно промелькнула школа, и Тося начала работать кассиром в гастрономе. Особенно первое время она страшно уставала, но на этом тоже не зацикливалась, а после работы, прихватив лаковые туфельки сестры, надев ее лучшую крепдешиновую блузку, устремлялась на танцы. Сестра первое время даже не замечала этого, а хватилась только тогда, когда Тося позаимствовала (без ее, разумеется, ведома) шикарный отрез на пальто, подаренный братом. Правда, было уже поздно: Тося к этому времени справила себе туфли и несколько платьев, а сшитое в ателье пальто сестре все равно было мало.

Были, конечно, отдельные неприятности, которые иногда омрачали ее легкую жизнь. Во-первых, это ее волосы. Все вокруг хвастались перманентом, кардинально менявшим их внешность, а у Тоси, как назло, волосы были от природы вьющимися. Тогда она тоже решила сделать «химию», и на ее голове теперь красовался мелкий бес, прямо как у Анджелы Дэвис, только рыжего цвета. Тогда Тося еще не знала, что эта прическа через шесть месяцев не исчезнет, а дарована ей навсегда. Тоже, наверное, шутка генов.

Вторая неприятность случилась на работе. Два-три раз Тося брала из кассы «в долг» до зарплаты какую-то мелочь: нельзя было упустить «шпильки», придержанные в обувном знакомой продавщицей, пришло время расплатиться в ателье за пальто, что-то еще было (трудно вспомнить). Вот она и позаимствовала в кассе, а потом, наверно, забыла вернуть, а может, еще просто не успела. А тут ревизия – и недостача. В течение трех дней деньги надо было возвратить, иначе грозил суд. Вот бы здесь Тосе и задуматься. Но помог отец. Она была его любимицей, и не то чтобы он ее баловал, нет, у него на это не было времени: он был полностью поглощен своими опытами на мышах, однако здесь не выручить не мог. Вот так все просто и закончилось.

Третья неприятность была как раз с отцом связана. Он как-то уехал в свой мышиный питомник в Каннельярви и не вернулся: сердце. Тося, правда, в то время разводилась с первым мужем, поэтому как-то легко пережила и этот эпизод.

Развод неприятностью не был, потому что Тосе подвернулась более удачная партия: у ее нового избранника, Паши, была своя жилплощадь, а союз с Генкой протекал в тесном соседстве с его родителями, почему-то Тосю не очень жаловавшими. Понятно, что это добавляло проблем, к чему Тося не привыкла. В память о Генке у нее остался жизненный опыт – аборт, который обернулся бесплодием. Но это ее вовсе не волновало, напротив, делало жизнь еще проще.

Паша во многом был похож на Тосю – прежде всего тем, что тоже легко жил, не задумываясь. Это она так считала, на самом же деле забот и проблем у Паши хватало, но он умел не перекладывать их на других и решал сам, не считая их непреодолимыми. А еще Паша любил Тосю, по-настоящему, поэтому, узнав, что детей у них не будет, предпринял мыслимые и немыслимые усилия, чтобы помочь жене вылечиться. К тому же специалисты говорили, что это вполне возможно, надо только захотеть. Но Тося-то как раз и не хотела. Она, конечно, Паше об этом не говорила, чтобы не усложнять жизнь, но ничего и не предпринимала, потому как всякие там процедуры, режимы, пилюли, грязи, курорты и прочее требовали усилий и затрат, а в молодости так много других вещей, которые хочется успеть!

Поначалу Паша этого не замечал, наверное, он попросту потерял голову от любви, а однажды даже чуть не потерял ее и взаправду. Они тогда всем большим Тосиным семейством возвращались с кладбища, собравшего их на годовщину смерти отца. Немножко, конечно, выпили, поминая старика (хотя можно ли назвать его стариком, если умер он, не дожив до пятидесяти пяти), и Паша разухарился: никто глазом не успел моргнуть, как он взлетел на огромную березу. Он добрался до самой макушки, и та не выдержала атаки восторженно-влюбленного, вместе с ним обрушившись с огромной высоты на стоявших в беспомощном онемении родственников. В памяти у Паши остался только вой сирены «Скорой помощи» и огромные испуганные глаза пятилетней Тосиной племянницы.

Поправлялся он медленно, и после выписки еще долго ходил с палочкой. А тут Тосе наконец представилась возможность поехать в санаторий, чтобы лечить свои женские болячки, и он, конечно, с радостью согласился на ее отъезд. Паша очень скучал без жены, тем более что времени свободного у него было достаточно: работать ему пока не разрешали. Спасала Тосина племянница: он забирал ее из садика, гулял с ней в парке, ходил в цирк. А еще он любил смотреть, как она сосредоточенно рассматривает картинки в своих детских книжках. Читать она еще не умела, и Паша с удовольствием принимал на себя эту обязанность. Девочка слушала внимательно, сосредоточенно, как-то по-взрослому, и серьезными были даже ее тоненькие косички, уложенные сзади корзинкой.

Когда Тося вернулась и объявила, что выходит замуж за другого, Паша, конечно, был потрясен. Он уже спал и видел, что и у них с Тосей будет такая же смышленая малышка, ласковая и забавная, что она так же заботливо будет подавать ему палочку и так же смешно уплетать макароны, которые он научит ее со свистом вдувать в рот.

Да, Тося встретила в санатории человека. Да, он ее полюбил. Да, она решила выйти за него замуж. Чего же тут странного: у него отдельная квартира, а ей надоело жить в коммуналке, она заслуживает большего. Ну и что же, что он туберкулезник: если бы не его болезнь, ему не дали бы отдельную квартиру, к тому же лечение на него действует очень хорошо, и он не заразен.

Тосе были безразличны чужие страдания, она просто не знала, что это такое, поэтому и сочувствовать им не могла. Перебралась к новому мужу, блаженно радовалась отдельной квартире, внимательности и заботливости Аркадия и тому, что он не доставал ее просьбами о детях. Туберкулезнику о них лучше не мечтать, считала она. Аркадий с ней соглашался, но детей все-таки любил, и все свои нерастраченные отцовские чувства тоже обратил на Тосину племянницу, которая к этому времени уже подросла и начала ходить в школу.

Уже традицией стало, что Аркадий утром первого сентября приносил девочке огромный букет цветов, с которым она, важная и счастливая, уходила в школу. Ее букет всегда был самым красивым. У Аркадия был прекрасный вкус, и вообще он любил дарить цветы, но делал это очень редко: Тося не понимала, что в цветах такого особенного, что все тетки от них тащатся, по ней так лучше что-нибудь более материальное.

А однажды Аркадий не пришел. Случилось несчастье: он заснул в кровати, и непотушенная сигарета обернулась страшной бедой. Тосю, правда, это не очень взволновало: у нее была очередная история и планы на нового мужа. Правда, жить с ним было негде: не приводить же его к Аркадию, в квартире которого она была прописана. Так что несчастный случай оказался Тосе очень на руку. Теперь она становилась обладательницей отдельной квартиры. Правда, в милиции пришлось доказывать, что к пожару она не имеет никакого отношения, хотя у соседей (вечно им больше всех надо, нашлись борцы за справедливость, не коммуналка ведь, все равно квартира им не достанется!)

была другая точка зрения: они, якобы, видели ее в тот день на площадке. А Тося и не скрывала: да, она заходила в тот день за вещами, но к тому, что муж напился и заснул с сигаретой на диване, она отношения не имеет.

Тосины оправдания ничего не меняли в ее отношениях с окружающими: и братья, и сестра уже давно отвернулись от нее, а мать как-то незаметно скончалась, Тося даже не помнила как. Все это тоже ее не задевало, она привыкла ничему не придавать значения. Важно было только то, что сожитель оказался пройдохой, вытащил из нее все деньги, доведя до новой растраты, и исчез, предоставив ей возможность самой разгребать свои авгиевы конюшни. (Где-то она слышала это выражение, и ей показалось, что оно как нельзя лучше подходит к этой ситуации.)

Видимо, ее удача отвернулась от нее. Родственники не смогли (или не захотели!) собрать нужную на покрытие растраты сумму, даже старший брат, занимавший какую-то важную должность и не вылезавший из-за границы, одолжил ей только половину от необходимого. Впрочем, она и не собиралась ему эти деньги возвращать, как-нибудь перебьется! Очевидно, что-то такое он и предполагал, поэтому не очень-то и постарался. Процесс был недолгим, и с учетом долголетней и безупречной Тосиной работы ей присудили только возмещение материального ущерба, сумму которого теперь в течение трех лет должны были вычитать из зарплаты.

Жизнь продолжалась, может быть, уже не так легко и просто, как прежде, но в отдельной квартире, без особых забот, без мозолившей глаза племянницы, делавшей там какие-то успехи в науке (Тося узнавала об этом от дальних родственников, потому как с близкими не зналась), а главное – по собственному сценарию, который предстояло еще пройти до конца, до той точки, когда она легко и просто сможет закончить этот путь. То, что не останется после нее ни следа, ее совершенно не беспокоило. Она просто об этом никогда не задумывалась. Задумываться – это удел тех, кто живет по-другому.