Читать книгу Жизнь продолжается. Сто чудесных, утешительных, поучительных и необычайных историй - Олеся Николаева - Страница 23

Отец моего мужа – Николай Дмитриевич Вигилянский, на котором временно прервалась священническая династия, – был осужден в 1933 году на шесть лет лагерей. Ему вменялось распространение так называемого «Завещания Ленина», а на самом деле письма вождя к съезду ВКП(б) от декабря 1922 – января 1923 г. В нем содержалось предостережение о Сталине, который в своих руках, «сделавшись генсеком, сосредоточил необъятную власть», и о тов. Троцком, «чрезмерно хватающим самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела», что может привести «к расколу партии». Там же, напротив, говорилось о новых «выдающихся силах партии» – Бухарине и Пятакове.

Сам же Николай Дмитриевич был писателем и журналистом «Известий», соответственно, «бухаринцем».

За это он загремел в лагерь на Воркуту. Однако в 1939 году вышла бериевская амнистия тем осужденным, которые были приговорены на сроки менее восьми лет. В основном это были уголовники и лишь четыре процента «политических». Таким образом, Николай Дмитриевич попал под амнистию за полгода до конца своего лагерного срока.

Амнистия застала его в лагерной больнице, где он умирал от прободения язвы. Шла осень 1939 года, в Воркуте вовсю лютовали морозы, и амнистированным надо было либо дожидаться поздней весны, либо немедля идти несколько суток до железки по промерзлой тундре. Именно такой выбор встал перед Николаем Дмитриевичем: остаться еще на полгода в лагерной больнице и, если не умрет в лагере, выйти на свободу ближе к лету либо немедленно рвануть с группой амнистированных в слабой надежде на спасение.

Вот он и предпочел второе: лучше умереть на свободе, чем сгнить за полгода в воркутинских застенках. Амнистированные, готовые к суровому походу, наперебой отговаривали его: «Мы и так полумертвые и обессиленные, если что, мы тебя, доходягу, не потащим на себе, бросим там помирать. Учти».

Но он встал и пошел с ними… Наверное, молитвами своих благочестивых предков он наполнялся энергией выживания, упивался воздухом свободы и добрался до железной дороги. Приехав к родным в Москву, он тут же отправился к врачу, который обследовал его и заверил, что язва чудесным образом зарубцевалась.

Язва зарубцевалась и больше никогда до самой его кончины на восьмидесятом году жизни не беспокоила бывшего умирающего зэка.

Когда мой муж познакомил меня со своим отцом, я уже знала эту историю и была поражена свежим видом этого стройного человека, которого даже и нельзя было назвать стариком. Он принимал нас в своей квартирке, накрывал на стол и двигался с такой грациозной пластичностью, которая не давала забыть о том, что он был не только писателем, с живым пером, но и успел поработать учителем танцев.

«Ты еси Бог творяй чудеса!»