Читать книгу Манускрипт Войнича. Вспышка - Ольга Тимофеева - Страница 14
Глава 11
ОглавлениеПРАГА. 1637 ГОД.
Весна в тот год выдалась поздней и неохотной, снег сходил с крыш медленно, оставляя на булыжнике мостовой темные влажные пятна, что не просыхали неделями из-за низкого, затянутого тучами неба, будто само солнце не спешило браться за работу после долгой зимы. По утрам над Влтавой стоял густой туман, поднимавшийся от еще холодной воды навстречу чуть более теплому воздуху. Лавка Бареша, стоявшая в двух улицах от набережной, к полудню наполнялась этой сыростью настолько, что сухие травы на полках приходилось переворачивать вдвое чаще обычного, оберегая их от плесени.
Вацлав растирал корень в ступке уже третий час подряд. Пальцы его, юные еще, но уже несмываемо окрашенные у ногтей в темно-зеленый и бурый, стойкий след многолетней работы с соками трав, что не отходил даже после самого тщательного мытья с золой, двигались привычно, почти без участия мысли. Рецепт такой долгой работы не требовал, но хозяин, аптекарь Йиржи Бареш, в очередной раз забыл, что поручил ему эту работу, и ушел наверх, в кабинет, где с прошлой весны проводил больше времени, чем в самой лавке.
Наверху лежала рукопись, которую хозяин называл то величайшей загадкой своего века, то проклятием, смотря по настроению и по тому, сколько писем он в очередной раз отправил в Рим человеку по имени Кирхер, славившемуся ученостью, которая, по слухам, превосходила ученость половины университетов Европы вместе взятых. Ответа, объясняющего хоть что-нибудь, он так и не дождался.
Вацлав рукопись видел лишь однажды, мельком, когда хозяин, не найдя под рукой никого другого, попросил помочь перенести стопку книг с верхней полки в кабинет. Один лист выпал тогда из связки, скользнул на пол между ними, и Вацлав, поднимая его, задержался на секунду дольше, чем требовало простое поручение.
Пергамент был темнее, чем в книгах, которые печатали при его жизни, с той желтизной, что появляется у кожи спустя не одно поколение, и края листа успели истрепаться, местами загнуться, будто книгу многие годы держали неаккуратно, не как драгоценность, а как обычную вещь для чтения. Письмо не было ни латынью, ни немецким, ни чешским, ни одним из языков, что Вацлав хоть немного узнавал по вывескам и объявлениям в городе. Буквы вились странно, петлями, не похожими ни на один алфавит, и с первого взгляда казались скорее украшением, чем текстом, если бы не ровные, убористые строчки, выдававшие руку человека, писавшего это всерьез, а не для красоты. Рисунок растения, выпавший ему на глаза, был раскрашен блеклыми, но когда-то, судя по всему, яркими красками, зелень уже выцвела до серовато-оливкового. Корень внизу листа был выведен с той анатомической дотошностью, какой Вацлав не видел ни в одном травнике за все годы обучения аптекарскому делу, будто художник видел это растение живьем, а не срисовывал с чужого рисунка, как делало большинство травников его эпохи.
Он тогда не придал этому значения, кроме мимолетного удивления мастерством неизвестного художника. У него было достаточно своих забот: хозяин платил скудно, но обучал щедро, а знание трав и составов Вацлав ценил выше денег. Происходил он из семьи, где двое из пятерых детей не дожили до отрочества именно от нехватки такого знания, и с малых лет поклялся себе, что если доживет до собственных детей, они будут в лучших руках.
Спустя месяц хозяин, вернувшись в очередной раз без ответа из Рима, в сердцах бросил на рабочий стол Вацлава несколько листов, копии, снятые его собственной неаккуратной рукой.
— Раз уж Кирхер молчит, посмотри сам, — сказал он раздраженно. — Может, аптекарский глаз увидит то, чего не видит философский.
Вацлав посмотрел не философским глазом, а именно аптекарским, тем самым, которым годами разглядывал корни и стебли, определяя по цвету среза, по запаху, по тому, как крошится сухой лист между пальцами, что перед ним и на что оно годится. И увидел он не шифр, требующий разгадки через грамматику или числа, а нечто более простое и куда более практическое: растения на листах были нарисованы стадиями. Не одно растение, а одно растение в разных состояниях, в разном возрасте, при разной погоде, будто художник хотел показать не облик, а превращение.
Он не сказал об этом хозяину сразу. Скрыть находку он не хотел, просто не был уверен, что хозяин, ученый муж, привыкший искать разгадки в языках и цифрах, воспримет всерьез слова подмастерья про то, что рукопись понятнее глазам человека, всю жизнь растиравшего корни в ступке, чем глазам книжника.
Вечерами, когда лавка закрывалась, а хозяин уходил ужинать к соседям, обсуждать с ними латынь и алхимию за стаканом вина, Вацлав доставал собственную тетрадь, купленную на скромные сбережения, и переписывал листы заново, своей рукой. Он добавлял пометки, которые сам считал важными: какому знакомому растению ближе всего по виду каждая стадия, в какое время года, по его собственному опыту травника, такие превращения обычно случаются. Что могло бы значить сочетание нескольких стадий на одной странице, если читать их не по порядку письма, а по порядку роста.
Ему помогала не ученость, а годы, проведенные в полях и на рынках, среди людей, которые покупали у него травы по нужде, а не ради любопытства, и рассказывали, что помогло, а что нет, обычные разговоры простых покупателей, из которых он собирал знание точнее любого университетского трактата.
Одна такая покупательница, жена сапожника с соседней улицы, пришла в лавку в тот же месяц с жалобой на затяжной кашель у младшего сына, и Вацлав, слушая ее описание симптомов, вспомнил одну из стадий на рисунках манускрипта, ту, что изображала растение с особенно плотной, свернутой листвой.
— Собери такую же траву, как эта, — сказал он, показывая ей пучок сушеного шалфея, — но не срезай стебель целиком, а только верхние листья, до того как роса сойдет. Заваривай с медом, три раза в день, пока кашель не отпустит.
Женщина послушалась, вернулась через неделю с благодарностью и медовым пирогом. И хотя рецепт, который он дал, был обычным, знакомым любому опытному травнику, сама уверенность, с которой он его назначил, родилась не из старых книг, а из недавнего чтения манускрипта, из понимания, что время сбора меняет силу растения не меньше, чем сам вид.
К концу того же года у Вацлава набралась тетрадь толще, чем все письма хозяина к Кирхеру вместе взятые, и понимания в ней было больше, чем хозяин успел добыть за годы переписки с человеком, чье имя гремело по всей Европе.
Хозяину он тетрадь не показал. Не из тщеславия, а из осторожности, которую перенял у собственного отца, тоже когда-то что-то не поделившего со знатью из-за неосторожно сказанного слова о лечении, не согласовавшемся с церковным пониманием природы человеческих недугов. Знание, добытое простым ремесленником, а не философом с университетским дипломом, легко можно было объявить ересью или колдовством, особенно если оно касалось вещей, о которых сама церковь предпочитала молчать.
Он решил подождать, пока не будет уверен окончательно. Ждать пришлось дольше, чем он рассчитывал.