Читать книгу Манускрипт Войнича. Вспышка - Ольга Тимофеева - Страница 9
Глава 6
ОглавлениеОтец жил в сорока минутах от нее, если без пробок, и Яна ездила к нему по субботам, план, который она себе установила сама и от которого не отступала, даже когда суббота выпадала на день, когда хотелось только лежать и ни с кем не разговаривать. Квартира его почти не менялась с тех пор, как она сама выросла и съехала: те же полки с инструментами вдоль стены в бывшей ее комнате, те же часы без стрелок на стене, которые он все обещал починить и так и не собрался. Тот же запах канифоли въелся в мебель настолько, что не выветрился даже после того, как руки перестали слушаться достаточно для пайки.
Мать Яны умерла, когда Яне было четырнадцать, быстро, в течение одной страшной зимы. Отец, вместо того чтобы искать утешения на стороне или в разговорах, ушел с головой в руки: паял, чинил, разбирал и собирал заново все, что попадалось под руку, соседские утюги, старые радиоприемники, часовые механизмы, которые чинить никто не просил, но которые он все равно приводил в порядок просто ради самого процесса. Яна тогда была слишком юна, чтобы понимать, что отец не чинит вещи, а собирает себя заново теми же неторопливыми, методичными движениями, но повзрослев, разглядела в этом узор, слишком похожий на собственную привычку теряться в работе, чтобы быть случайностью.
В эту субботу он сидел на кухне и правой рукой, той самой, что после инсульта два года заново училась держать вилку, аккуратно чистил яблоко. Слишком медленно, с той сосредоточенностью, с которой раньше делал вещи куда более сложные, паял платы, чинил соседям утюги, разбирал часовые механизмы просто ради удовольствия понять, как они устроены.
— Звонил в клинику сегодня, — сказал он, не поднимая глаз от яблока. — Сказали, новую партию обещанного препарата отложили. Снова.
— На сколько?
— Не уточнили. — Он наконец посмотрел на нее, и в этом взгляде не было упрека, только усталость человека, который слишком долго ждет вещи, которую ему обещали, но не может пообещать себе точную дату. — Ты не переживай, я привык.
Она не хотела, чтобы он привыкал. Привычка к ожиданию была ровно тем, что убивало быстрее, чем сама болезнь: покорное согласие на то, что чего-то может и не случиться, и это нормально, с этим можно жить.
Она знала фармакологию этого препарата лучше, чем сотрудники клиники, которые звонили ему с извинениями. Знала, что действующее вещество получали из растения, встречавшегося в природе только в узкой полосе высокогорья, и что три года назад тот единственный дикий участок, откуда бралось сырье, погиб при оползне, спровоцированном необычно сильными дождями. Синтетический аналог, над которым бились две лаборатории параллельно, до сих пор давал побочные эффекты, делавшие его непригодным для длительного приема.
Она знала это не из добросовестности исследователя. Она знала это, потому что искала замену сама, вечерами, урывками, читая статьи, которые давно вышли за пределы ее прямой специализации, потому что никто другой, кажется, не искал этого с такой же настойчивостью. А те, кто искал, делали это в рамках грантов с горизонтом в пять лет, тогда как у отца горизонт измерялся не годами исследований, а количеством дней, когда правая рука еще слушалась достаточно, чтобы держать вилку.
— Как твоя работа? — спросил он, меняя тему с той деликатностью, с которой обычно уводил разговор от себя, когда чувствовал, что дочь снова уходит в свои расчеты вместо того, чтобы просто посидеть рядом.
— Обычно. — Она не стала рассказывать про странное письмо с плато и про файл в архиве, который до сих пор не открыла заново. Рассказывать об этом означало бы признать, что она уже дважды за неделю ловила себя на мысли, не связанной с работой напрямую, а с чем-то похожим на предчувствие, а предчувствиями с отцом делиться не хотелось, ему хватало своих поводов для тревоги.
Он дочистил яблоко, разрезал на дольки той же медленной, методичной правой рукой, и протянул ей одну, не спрашивая, хочет она или нет, привычка из ее детства, когда яблоко на двоих было ритуалом более важным, чем сами слова, которыми они обменивались за столом.
Ритуал этот начала не она и не отец, а мать, задолго до того, как Яна научилась запоминать себя саму настолько ясно, чтобы отличать собственные воспоминания от чужих пересказов. Мать всегда чистила яблоко одной длинной спиралью, не разрывая кожуру, и маленькая Яна следила за этим завороженно, ожидая момента, когда спираль наконец упадет на стол целиком. Потом получала свою дольку с тем же жестом, тем же движением руки от матери к дочери, что теперь повторял отец, только более медленно, более осторожно, будто боялся, что рука подведет его на середине жеста. Она не помнила, чтобы кто-то из них двоих специально решил продолжать эту привычку после того, как матери не стало. Ритуал просто перешел от одного родителя к другому сам собой, без слов. Яблоко на двоих служило способом сказать друг другу то, для чего оба не находили слов ни тогда, ни теперь, а вовсе не простым угощением.
Она взяла дольку и подумала о том, что ищет замену лекарству уже два года. Каждый месяц ожидания забирает у нее не абстрактное время, а конкретную субботу, конкретный разговор про яблоко, конкретную возможность, что в следующий раз рука его подведет настолько, что и яблоко чистить станет некому.
— Знаешь, — сказал отец, глядя в окно, — я вот думаю, может, это к лучшему, что я так долго учусь заново эту руку слушаться. Не торопясь. Не как в двадцать лет, когда все хотелось сразу.
— Почему к лучшему?
— Потому что то, что делаешь не торопясь, обычно делаешь надежнее. — Он усмехнулся, будто сам не до конца верил в собственную мудрость, произнесенную вслух. — А то, что торопишься, потом часто приходится переделывать.
Она промолчала, потому что не знала, как сказать ему, что у нее самой времени на надежность, кажется, оставалось все меньше. Торопиться было ровно тем, чему учила ее вся ее работа последних лет: успеть раньше, чем очередной участок сырья погибнет при очередном оползне, раньше, чем очередная лаборатория закроет очередной проект за неактуальностью.
Уходя в тот вечер, она задержалась у двери своей бывшей комнаты, глядя на полки с инструментами, которыми отец не пользовался уже два года, но так и не убрал, будто оставлял их на месте не из сентиментальности, а из упрямой веры, что руки еще вспомнят прежнюю сноровку. Она не стала ничего говорить об этом, просто поцеловала его в щеку на прощание чуть дольше обычного и пообещала приехать в следующую субботу, как обещала каждый раз, зная, что обещание это единственное, что действительно в ее власти сдержать.