Читать книгу Манускрипт Войнича. Вспышка - Ольга Тимофеева - Страница 6
Глава 3
ОглавлениеДвадцать три года назад, в подвальном хранилище университетской библиотеки, где отопление работало через раз, а свет автоматически гас каждые пять минут, если не махать рукой перед датчиком, Сергей Валентинович Ремизов сидел над стопкой ксерокопий и черновым переводом. Переводил он сам, по вечерам, без гранта, без соавторов, без всякой надежды, что кто-то отнесется к этому серьезно.
Днем он занимался тем, за что ему платили: консультировал региональную санитарную службу по вопросам, которые сам считал скучными, но необходимыми. Вспышки кишечных инфекций в летних лагерях, отравления несвежей рыбой на рынках, обычная рутина эпидемиолога средней руки в небольшом городе. Именно эта работа, а не академический интерес, впервые свела его с манускриптом. Коллега, разбиравший архив старого дела о локальной вспышке неясной лихорадки, в шутку показал ему распечатку страницы с растениями, каких не бывает, спросив, не напоминает ли это симптоматику того самого случая. Он тогда посмеялся вместе со всеми. Потом посмеялся не до конца, потому что рисунок отказывался выходить из головы.
Вечерами, когда официальная часть дня заканчивалась, он спускался в архивное хранилище университета, куда имел доступ как приглашенный консультант кафедры. Там он работал с разделом, который коллеги называли биологическим из-за фигур в трубах и бассейнах, и который сам он про себя называл разделом без названия, потому что ни одна из принятых версий не казалась ему верной. Расшифровка шла медленно, слово за словом, чаще методом исключения, чем настоящего понимания, и в тот вечер он наконец сложил связную фразу, первую за три месяца работы.
Он переписал ее в тетрадь обычной шариковой ручкой, потому что не доверял компьютерам того времени и боялся потерять файл.
«Не давай ему имени, пока не увидишь его дважды. Первый раз оно приходит как гостья, вторым разом как хозяйка дома. Раздели воду по числу дней, что покажет небо, и не начинай раньше срока, даже если руки просят начать».
Он перечитал фразу несколько раз, пытаясь понять, о чем она вообще. Языковой слой поддавался, а смысловой ускользал, и он списал это на характерную для средневековых текстов метафоричность, привычку заворачивать простые наблюдения в загадочные образы, потому что прямое высказывание в те века могло стоить головы. Гостья, которая становится хозяйкой дома, показалась ему поэтическим описанием какой-то болезни, вероятно, обычной, знакомой медицине того времени, лихорадки или чего-то подобного, просто записанной с театральным избытком.
На следующий день Ремизов показал перевод заведующему кафедрой, осторожно, как показывают вещь, за которую заранее стыдно.
— Занятно, — сказал заведующий, пролистав три страницы без особого интереса. — Но это не наша тема. У нас эпидемиология, а не медиевистика. Если хотите заниматься подобным всерьез, ищите грант где-то в другом месте, у нас таких строк в бюджете нет и не предвидится.
Он не стал спорить. Отложил тетрадь в папку с пометкой «неясные фрагменты, требуют климатических данных, которых нет» и перешел к следующей странице, где ждала более понятная, как ему казалось, ботаническая иллюстрация. Убеждал себя, что заведующий прав, что это действительно не его тема, хотя что-то внутри упрямо не соглашалось с этим выводом.
Убедить себя окончательно не вышло. Через полгода, когда в области случилась та самая вспышка, пятнадцать случаев за две недели, трое из них закончились смертью в первые дни, Ремизов узнал в симптоматике то же самое сочетание, что описывал переведенный фрагмент. Жар, приходящий как гостья, потом закрепляющийся, как хозяйка дома, отказывающаяся уходить. Он не смог промолчать во второй раз.
Региональную комиссию по чрезвычайным эпидемиологическим ситуациям он убедил выслушать его лично, через знакомого, работавшего в санитарной службе. Получил ровно пятнадцать минут в конце обычного совещания, между отчетом о вакцинации и вопросом о финансировании дезинфекционных бригад.
— У меня есть основания полагать, — начал он, разложив на столе распечатки страниц манускрипта рядом с клиническими картами заболевших, — что симптоматика этой вспышки описана в источнике пятнадцатого века, известном как манускрипт Войнича. Совпадение не по названию болезни, оно неизвестно, а по последовательности клинической картины и, что важнее, по указанию на климатическое условие возникновения.
В зале сначала было тихо, потом кто-то хмыкнул, не скрываясь, и смех, единожды начавшись, пошел по рядам с той готовностью, с какой смеются над коллегой, давшим повод почувствовать собственное превосходство.
— Простите, — сказал председатель комиссии, немолодой инфекционист, чей авторитет в области никто не оспаривал десятилетиями, — вы предлагаете нам лечить людей по нерасшифрованной рукописи, которую весь мир считает мистификацией уже сто лет?
— Я не предлагаю лечить. Я предлагаю проверить закономерность, прежде чем списывать вспышку на редкую спорадическую инфекцию, как было пятнадцать лет назад в соседнем районе, тоже без объяснения источника.
— Коллега, — сказал председатель, понизив тон, тем голосом, которым говорят с человеком, чье будущее в профессии решили пощадить, а не сломать окончательно, — идите домой, отдохните. У вас, вероятно, переутомление. Эпидемиологу вашего уровня не пристало искать ответы в оккультной литературе.
Смех в зале не был жестоким специально, был именно тем безобидным на первый взгляд смехом, каким смеются над человеком, слишком долго просидевшим над одной идеей в одиночку. Ремизов собрал распечатки, не поднимая взгляда, и вышел, провожаемый негромкими репликами, которые не были рассчитаны на то, чтобы он их услышал, но которые он услышал все равно.
После этого совещания за ним закрепилось прозвище, которое узнали даже те, кто не присутствовал в зале, «манускриптный доктор», произносимое всегда с той же интонацией легкой, необидной на вид насмешки. Финансирование дальнейших исследований, о котором он просил месяцем раньше, отклонили без объяснений через неделю. В личном деле появилась строка о «снижении профессиональной продуктивности», которую годы спустя прочитает совсем другой человек, в совсем другом городе, и не сразу поймет, что смотрит на зеркальное отражение собственной несостоявшейся ошибки.
Прошло двадцать три года. Тетрадь пролежала все это время в архивной коробке, сначала в его собственном кабинете, потом, после того как кабинет у него забрали, в общем хранилище, потом в цифровом реестре, куда материалы вносили без разбора качества, лишь бы освободить полки. Никто не открывал папку «неясные фрагменты» ни разу за все эти годы, кроме одного сотрудника архива, который в свое время бегло пролистал содержимое, не найдя ничего, что заслуживало бы отдельной карточки в каталоге, и вернул папку на полку.
Слово «гостья» в этой фразе значило не то, что предполагал переводчик двадцать три года назад. Не образ болезни вообще, а точное описание того, как ведет себя нечто, впервые появляясь в организме, прежде чем закрепиться в нем и остаться. Автор манускрипта не выражался метафорически. Он писал протокол для того, кто столкнется с этим снова, просто использовал единственные слова, которые были у него под рукой в пятнадцатом веке для описания того, чему тогда еще не придумали название.
Раздели воду по числу дней, что покажет небо. Не начинай раньше срока, даже если руки просят начать.
Через двадцать три года эта фраза окажется единственной подсказкой, объясняющей, почему первая попытка лечения, примененная слишком рано, не сработает так, как должна была.