Читать книгу Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Ричард Остин Фримен - Страница 12

Те, кто склонен презрительно отзываться о сюжетах современных романистов, должно быть, не замечают упорядоченности событий в реальной жизни. Ведь жизненно важные обстоятельства при внимательном рассмотрении оказываются цепочкой тесно связанных причин и следствий, подобно хитросплетениям в рассказах писателей.

Эти размышления подсказаны мне угнетающим опытом расследования обстоятельств смерти моего отца. Я в то время отчетливо поняла, что если бы не роковые слова, так катастрофически подслушанные мной, и если бы не мои необдуманные, хотя и делавшиеся с добрыми намерениями попытки предотвратить надвигающуюся катастрофу, ничего бы не случилось. Но я никак не сознавала – да и как я тогда могла понять? – что этот день горя, день стыда и унижения был не только урожаем непоправимого прошлого, но и временем посева еще более знаменательного будущего.

Подходя к школе, в которой будет происходить расследование, я увидела мистера Отвея, он расхаживал по маленькому двору. Он был бледен и изможден, и, хотя сохранял свои обычные спокойные и неловкие манеры, нетрудно оказалось заметить, что он в состоянии нервного возбуждения и сдерживаемой тревоги.

Очевидно, он ждал меня и, как только я вошла в ворота, сразу направился ко мне.

– Я подумал, будет лучше, если мы зайдем вместе, Хелен, – сказал он, после того как мы поздоровались. – Они знают, что мы женаты, но не подозревают о… нашем временном договоре. И, вероятно, будет разумно… никак не упоминать… о временном изменении… нашей предварительной договоренности.

Он виновато посмотрел на меня, и я кивнула. Сегодня предстоит выставить на свет дня много неприятных подробностей без этой отвратительной добавки. К тому же любое упоминание договора о разъезде вызовет расспросы, которых мы оба хотим избежать, как было очевидно мистеру Отвею, потому что, когда мы подошли к входу в школу, он хриплым шепотом продолжил:

– И я уверен, вы верно выполните свою часть договора, Хелен.

– Несомненно, выполню, – ответила я. – Но не забудьте, что наш договор не предусматривает ложных показаний. Я буду говорить как можно меньше, но если мне зададут прямой вопрос, я обязана буду ответить на него и ответить правдиво.

– Конечно, – согласился он, – но часто бывает возможно отвратить неприятные вопросы, которые могут вести к другим, еще более неприятным.

– Можете быть уверены, – сказала я, – что я выполню свою часть договора и буквально, и по существу.

Это уверение как будто удовлетворило его, мы медленно пошли к двери школы. Пока мы разговаривали, группа людей – коронер и присяжные – прошли мимо нас и вошли в школу, и, когда мы минуту спустя последовали за ними, все уже сидели на местах. Расследование должно было вот-вот начаться. Мы заняли два указанных нам стула рядом с двумя свидетелями-медиками, и, посмотрев на суд, я увидела около коронера мистера Джексона; возле него сидел джентльмен, лицо которого показалось мне знакомым, но я не могла вспомнить его имени. Смутное воспоминание связывало это спокойное, сильное, интеллигентное лицо с моим отцом и счастливым прошлым, но только к концу расследования мои воспоминания стали четкими.

Отношение коронера и членов жюри – все это были местные жители, и большинство из них мне знакомы – облегчало мою трудную задачу. Все они старались пощадить меня в этом деле, которое коронер назвал «печальным и ужасным несчастьем». Более того, они очень тактично сдерживали свое естественное любопытство по поводу моих отношений с мистером Отвеем. Но, конечно, говорить об этом пришлось, и мне трудно и унизительно было рассказывать о том, что могло показаться простой, отвратительной интригой с сидящим рядом со мной неуклюжим существом.

Мистер Отвей, как единственный человек, присутствовавший при смерти, стал по необходимости первым свидетелем. Это был очень нервный и неуверенный свидетель, и ему повезло, что суд оказался таким сочувственным. Когда он, запинаясь, давал показания, я снова и снова замечала, как внимательные серые глаза необычного джентльмена останавливаются на нем, но не с обычным недоверием, а с очень сосредоточенным вниманием.

– Правильно ли мы понимаем, – спросил коронер, – что мистер Вардон был очень сердит и возбужден, когда пришел в ваш дом?

– Да, очень сердит.

– Вы знаете, почему он был сердит и возбужден?

Да, свидетель знал. И он начал рассказывать хрипло и неуверенно об обстоятельствах нашего тайного брака, и во время его рассказа присяжные не раз посматривали на меня с едва скрываемым изумлением; я чувствовала, как от этого унижения горит мое лицо.

– Была ли причина для такой секретности? – спросил коронер.

– Да. Покойный отказал мне в руке дочери.

– Но в случае с взрослым человеком вряд ли это причина для тайного брака. Он мог помешать заключению брака?

– Нет. Но нам казалось… хм… что лучше избегать ссор и неприятностей.

Коронер казался неудовлетворенным. Он ненадолго задумался и потом спросил:

– Вы знаете, почему покойный возражал против брака?

– Думаю, он считал… хм… невозможным несоответствие в возрасте.

Коронер по-прежнему казался неудовлетворенным, он снова задумался, присяжные выжидающе смотрели на него, а мистер Отвей украдкой вытер лоб носовым платком. Очевидно, он был очень встревожен: если расследование дальше пойдет в этом направлении, неизбежно возникнет вопрос о характере нашего договора.

Наконец коронер повернулся к жюри.

– Итак, джентльмены, – сказал он, – полагаю, данный вопрос не очень существен. Ясно, что покойный был чрезвычайно возбужден и рассержен. Причина его гнева, вероятно, не имеет отношения к нашему расследованию.

Председатель жюри охотно согласился, и я почти слышала вздох облегчения, которым мистер Отвей встретил окончание этого эпизода; я тоже испытала облегчение.

Рассказ продолжился, голос мистера Отвея становился все более хриплым, а речь – неуверенной. Ему приходилось идти очень трудным курсом, и нервы его оказались напряжены. Ему нужно было сохранить последовательность в рассказе, не говоря всей правды, и ему приходилось держать в голове, что еще предстоит давать показания мне. Такое положение заставило бы нервничать и гораздо более смелого человека, чем мистер Отвей.

– Вы нам говорите, будто покойный был неистов и склонен к угрозам. Значит, он был склонен к физическому насилию?

– Да, он угрожал применить физическое насилие.

– Он применил к вам физическое насилие?

– Нет. Удар, который он… собирался нанести… на самом деле… не получился.

Коронер удивленно наморщил лоб.

– Это не вполне ясно, – сказал он. – Он ударил вас или нет?

– Он… похоже, хотел ударить… – Тут мистер Отвел вытер вспотевший лоб. – Я думаю, он действительно поднял… хм… свой сжатый кулак.

– Вам пришлось его сдерживать?

– Нет, – ответил мистер Отвей подчеркнуто. – Нет, я его не сдерживал. Я отступил… и тут… произошел… несчастный случай. Именно в этот момент произошел роковой приступ.

– Расскажите подробнее, что произошло.

– Он неожиданно очень побледнел, – произнес мистер Отвей; теперь, перейдя к описанию действительно случившегося, он говорил легче, – и, казалось, потерял равновесие. Он пошатнулся вперед и упал, ударившись головой об угол каминной доски.

– Вам не показалось, что он потерял сознание до того, как ударился головой?

– Я бы сказал да… но… хм… я не… я был очень возбужден и встревожен… и не могу…

– Естественно. Но вы можете сказать, что приступ и потеря сознания предшествовали удару по голове?

– Удара не было! – сразу воскликнул мистер Отвей, потом, поняв свою ошибку, торопливо добавил: – То есть вы говорите об ударе головой о каминную доску?

– Это то, что вы нам рассказали.

– Да, можно сказать, что он ударился… или, точнее, он потерял сознание, пошатнулся и, падая, ударился головой о край каминной доски.

Коронер снова замолчал и задумался. В наступившей тишине и неподвижности суда мой взгляд перешел от крупной неуклюжей фигуры свидетеля к незнакомцу рядом с мистером Дженкинсом. Этот человек обладал удивительной внешностью: красивой, симметричной, но необыкновенно, почти нечеловечески умной и бесстрастной. Несмотря на неподвижность каменной маски, черты его создавали впечатление необычайной сосредоточенности; ясные серые глаза не отрывались от свидетеля. Я находила нечто сверхъестественное в застывших чертах и пристальном, безжалостном взгляде. Когда пришла моя очередь давать показания, я надеялась, что пронзительный взор не замрет на мне с той же неумолимой внимательностью. И едва подобная мысль возникла в голове, я узнала незнакомца. Это был доктор Торндайк, старый, хотя и не близкий друг моего отца, знаменитый адвокат по преступлениям и большой авторитет в медицинской юриспруденции. Я встречалась с ним только раз, когда он много лет назад обедал в нашем доме, но я часто слышала, как отец с восхищением говорил о нем.

Когда коронер возобновил опрос, казалось, кризис миновал – по крайней мере для мистера Отвея, поскольку первый вопрос прозвучал так:

– Что вы сделали, когда покойный упал?

– Мгновение или два, – последовал ответ, – я стоял слишком ошеломленный, чтобы действовать. Потом в комнату вошла его дочь – моя жена, и, видя, что он умирает или уже мертв, я отправился за врачом.

На этом его показания завершились. Следующим прозвучало мое имя в его новой форме – Хелен Отвей; я услышала его с удивлением и почти отвращением. Направляясь к свидетельскому креслу, я уловила мгновенный, полный ужаса и мольбы взгляд мистера Отвея. Взглянув на доктора Торндайка, я поняла: это не ускользнуло от внимательных серых глаз. Однако я с облегчением заметила, что на меня он не смотрит; пока я говорила, его задумчивый взор оставался устремлен на противоположную стену.