Читать книгу Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Ричард Остин Фримен - Страница 8

Даже сейчас мне не хочется думать о последующих четырех днях. С каждой минутой страшная перемена в моей жизни становилась все более отчетливой, угрожающей, ужасной. Невозможно было игнорировать отвратительные реальные события, что произойдут со мной. Они не отпускали меня, заполняли все мои мысли днем и преследовали во сне по ночам. Иногда я думала о решении всех жизненных трудностей, на которые намекнул отец, но, увы, в нынешних обстоятельствах даже это не было решением. Смерть освободила бы меня от рабства, в которое я себя продавала. Смерть освободила бы моего отца от обязанностей по родительской опеке, но достижение этого стало бы бесчестным нарушением моего договора с мистером Отвеем. Целесообразность и честь требовали, чтобы я выполнила условия нашего договора.

Было невероятно трудно прожить эти четыре дня с веселым лицом по необходимости и с как можно меньшими переменами в моем обычном поведении. Это оказалось труднее всего. Сохранять внешность спокойного веселья, являвшегося обычным тоном нашего дома, улыбаться, шутить, обсуждать предполагаемые работы, говорить об истории, о которой я предположительно читала, и все время чувствовать, как с каждым ударом сердца приближается роковой день. Вот что было самым трудным. Но это следовало сделать и сделать тщательно, потому что внимательный и сочувственный взгляд моего отца заметил бы малейшие признаки сигнала тревоги. Мне надлежало вести себя так, чтобы он ни о чем не подозревал.

И, вероятно, это было самой горькой каплей в горьком напитке. Потому что у меня впервые в жизни появилась тайна от отца. Я постоянно обманывала его. И правда, которую я скрывала от него и которой делилась с незнакомцем – по сути, с врагом, – глубоко задевала его интересы. Но и на это приходилось идти. В том-то и заключалась суть всего соглашения. Ибо если бы отец хоть на мгновение предположил, что я собираюсь сделать, то вмешался бы, и это вмешательство не стало бы простым убеждением. Он спокойный человек, вежливый, с мягкими манерами, уравновешенный, терпеливый – но только до определенного момента. И когда этот момент наступал, мой отец способен был удивить тех, кто его мало знает. Как тяжелый предмет, его трудно привести в движение, но и трудно остановить, когда он начал двигаться. Если бы он заподозрил, что мистер Отвей оказывает на меня нечестное давление (а он точно это делает), я бы не удивилась последствиям для мистера Отвея.

Но как я ни пыталась хранить тайну, невероятное напряжение тех несчастных дней, должно быть, сказывалось на моей внешности. Несколько раз я замечала, что отец тревожно смотрит на меня, торопилась стать веселой и отвлечь его внимание от себя. Но мое напускное веселье его не обманывало, хотя он до самого последнего вечера ничего не говорил, когда, как я думаю, мои попытки скрыть терзавшее меня горе были не слишком успешны. И вот тогда он заговорил со мной очень серьезно.

– Я гадаю, что с моей маленькой девочкой, – сказал он, задумчиво глядя на меня, когда мы сидели за ужином. – В последнее время она бледна и выглядит усталой и измученной. Может, слишком много королевы Анны и слишком мало сна?

– Я себя хорошо чувствую, – ответила я.

– Это уклонение, дочь моя, и к тому же неправда, как я подозреваю. Ты не кажешься больной. В чем дело, Джимми?

– Ни в чем, дорогой папа, – ответила я, испытывая угрызения совести оттого, что говорю неправду. – В последнее время я плохо сплю, но не из-за чтения. Может, дело в погоде.

– Хм, – произнес он. – Может, в этом дело, а может, и нет. Ты уверена, что тебя ничего не тревожит? Выражаясь откровенно, никакой молодой человек, например, не соперничает с королевой Анной за твое внимание?

Я горько рассмеялась. Если бы это было так! Но увы! Я слишком застрахована от таких тревог. И поэтому смогла ответить с относительно чистой совестью.

– Нет, конечно нет. Ты же прекрасно знаешь. Как подобное возможно, если ты так прочно держишь меня в клетке?

– Это верно, Джимми, – ответил он. – Я точно не заметил поблизости ни одного черного кролика. Но, возможно, в клетке вся трудность. Девушке скучно жить взаперти с таким стариком, как я. Ведерко для угля и тому подобное хороши для древней окаменелости, высосавшей все соки из жизни и вынужденной довольствоваться оставшимся кусочком говядины. Но девушке это не подходит. Твой апельсин все еще не тронут, Джимми, дорогая, и нельзя допустить, чтобы он переспел.

– Я всегда была счастлива с тобой, дорогой мой отец, – проговорила я, чувствуя, как к горлу подступает комок. Каким блаженством казались мне эти годы! И как хотелось бы верить, что эта мирная, спокойная жизнь продлится вечно. Будь то в моих силах, я бы никогда не просила иной доли.

– Я знаю, моя дорогая, – ответил он, – всегда довольная, веселая и добрая к своему старому отцу. Но все же не нужно быть слишком довольным. Время от времени следует что-нибудь менять. В последние дни я был немного занят, но сейчас свободен. Что скажешь, если мы несколько дней проведем в Лондоне? Мы давно не посещали город. Возьмем неделю и немного развеемся? Нанесем пунцовый оттенок, очень тонкий и изящный, на метрополис. Посмотрим, есть ли в этом огромном мире несколько достойных людей. Как думаешь?

Не знаю, что именно я сказала и как справилась с почти непреодолимым импульсом броситься ему на шею и с плачем поделиться свой тайной. Ужасно было слушать, как он строит планы благословенных маленьких каникул, которыми мы время от времени наслаждались, и знать, что завтра моя жизнь будет навсегда изуродована, а наш милый дом станет пустым. Я пробормотала какой-то неопределенный ответ и смогла перевести разговор на менее угнетающую тему. Но раз или два на протяжении вечера он возвращался к этому предмету, а потом, когда я необычно рано пожелала ему спокойной ночи, он взял меня за руки и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Да, цветок, несомненно, слегка завял. Нужно позаботиться об этом, Джимми. Подумай над моим предложением и реши, есть ли какая-то прогулка, которой ты особенно хочешь; может, ты предпочтешь отправиться не в Лондон, а в какое-то другое место.

– Хорошо, дорогой папа, – ответила я, – подумаю об этом.

Дав такое обещание, я повернулась и поднялась к себе.

Это была последняя моя ночь в доме, последняя ночь девичества и свободы. Буквально и во всех смыслах я навсегда попрощалась с отцом, потому что мы, конечно, будем встречаться и я останусь его дочерью в прежнем смысле, – но не более. Я стану имуществом другого человека, и этот человек моему отцу не друг.

Я долго сидела с испуганными глазами, вглядываясь в грядущее, на пороге которого стояла. Кто может сказать, что судьба сулит мне, кроме горя и упадка? Я боялась заглянуть в эту непроглядную тьму. Мои мысли в смятении отшатывались от черты. Происходящее казалось каким-то кошмарным сном, от которого я в конце концов проснусь, дрожа, но с облегчением. И однако чуда не случится. Как ни прискорбно, меня окружает суровая действительность, и нет никакой надежды очнуться.

А что же с моим отцом? Для него старая приятная жизнь тоже закончена. Тихое веселье, спокойное счастье его дома навсегда исчезнут. Отныне он будет одиноким человеком, оплакивающим утрату дочери и полным горького негодования к тому, кто украл ее. Но что он будет думать о крушении корабля моей жизни, ведь именно так он стает к этому относиться? Раньше я не задавала себе такой вопрос, но сейчас, когда думала о преданности мне отца, о его сочувствии и самообладании, меня охватили дурные предчувствия. Стоило ли все этого? Если мы оба будем всю жизнь несчастны, чего стоит мое самопожертвование?

Я думала о том, каким был мой отец в тот вечер и в предыдущие день-два. Вернулась вся его беззаботность. Он снова стал самим собой. С тех пор как я принесла письмо мистера Отвея, все следы тревоги исчезли. Письмо, очевидно, совершенно успокоило отца, и это естественно, потому что оно положило конец его трудностям, так как он не знал, какая цена за них заплачена. И хотя я знала больше, его спокойствие и уверенность действовали на меня. Под чистым небом и солнечным светом трудно поверить, что молния готова ударить. И не один раз за ночь я спрашивала себя, не поступила ли я неверно. Не была ли слишком опрометчива?

Но сейчас думать об этом бесполезно. Сделка заключена, и плата выдана авансом. И я не могу отказаться от добровольно данного обещания. Которое, конечно, не было добровольным, если мистер Отвей свое сдержал. Первоначальная ситуация возникла бы снова.

Перед тем как раздеться, я села за свое маленькое бюро и написала письмо отцу на случай, если завтра не найдется свободной минуты. Мистер Отвей в письме, написанном женским почерком, сообщил, что для выполнения нашего договора нужны некоторые тайные приготовления. Мистер Отвей получил специальную лицензию и договорился со священником маленькой церкви в пригороде, и на подъездной дороге к этой церкви мне надлежит встретиться с ним утром в четверг как можно ближе к одиннадцати часам. Никаких трудностей в исполнении моей части договора не должно быть, тем не менее не стоит ничего оставлять на утро.

Письмо, написанное мною отцу, было коротким. Длинное не нужно: я сообщаю ему простые факты и, вероятно, увижусь с ним в ходе того же дня. Вот что я написала.

«Дорогой папа!

Пишу, чтобы рассказать о поступке, который, боюсь, ты не одобришь. Я собираюсь выйти за мистера Отвея, и к тому времени, как ты получишь это письмо, брак, скорее всего, будет уже заключен.

Ты поймешь причины моего поступка, едва узнаешь: мне случайно стало известно о твоих затруднениях и о том, как твоя судьба оказалась в его руках. Тебе станет ясно также, почему я хранила все в тайне. Для нас подобный исход – единственный выход, и не стоит думать, будто я решилась на подобное исключительно ради тебя. Тревога заставила меня действовать в собственных интересах в той же мере, что и в твоих.

Пожалуйста, постарайся простить мне этот шаг, совершенный без твоего благословения. Ты никогда не согласился бы на него, но поступить иначе невозможно.

Твоя любящая дочь

Хелен».

Я запечатала письмо, написала адрес и положила в ящик бюро, чтобы утром все было готово. Потом разобрала свои вещи, очистила бюро и шкаф, разорвала письма, на которые ответила, сложила необходимые детали одежды в маленький чемодан (за ним можно будет послать завтра), и все это делала со странным каменным спокойствием и с ощущением, что собираюсь распрощаться с жизнью. И это спокойствие – его часто проявляют люди накануне неминуемой смерти или перед опасной операцией – сопровождало меня и в постели по контрасту с теми тревожными ночами, что я провела после разговора с мистером Отвеем. Вскоре я крепко уснула и проспала до утра.