Читать книгу Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Ричард Остин Фримен - Страница 5

Когда дверь кабинета закрылась, я с ощущением физической и душевной усталости опустилась в кресло. Неожиданный шок от удивления прошел, сменившись тупым холодным ужасом, и я почувствовала себя больной и слабой. Вернулись обрывки поразительного разговора, который я услышала, бессвязные и в то же время отвратительно отчетливые, как шепот какого-то злого духа. Отдельные слова и фразы повторялись снова и снова, почти бессмысленно, но в то же время со смутной угрозой.

Постепенно, по мере того как я смотрела на сливающиеся строки книги, все еще лежащей открытой на столике для чтения, мысли мои становились менее хаотичными, заново связывались слова этого ужасного диалога, и я начала понимать их значение.

Семь лет тюремного заключения!

Таков был страшный припев песни рока, который пел мне дух несчастья. И гибель, страшная, отвратительная гибель моего отца и меня – таков смысл этого припева, не просто погружение в невыносимую бедность, но спуск в бездонную яму социальной деградации без всякой надежды на возрождение.

И это не самое худшее. Потому что постепенно, по мере того как мои мысли укладывались в логичную последовательность, я поняла: не бедность и социальный позор придавали этому приговору страшный смысл. Бедность можно преодолеть, позор – перенести, но когда я думала о том, как отца уводят от меня и бросают в тюрьму, когда мысленно видела его одетым в позорную одежду заключенного, видела, как он томится за тюремными стенами и плотно запертыми дверями, – то воображаемые картины казались мне невыносимыми. Это была смерть – по крайней мере для него, потому что он не сильный человек. А для меня?

И тут я вспомнила загадочные слова отца, которые не вполне поняла, услышав, но сейчас вспомнила с тревогой. «И не забудьте, Отвей, что я еще не осужден и, может, никогда не буду осужден. Всегда есть возможная альтернатива».

Эти слова явно удивили мистера Отвея, и он понял их неверно – как ссылку на какие-то неизвестные ресурсы. Но я не могла понять неправильно. Отец не раз обсуждал со мной этику самоубийства; на этот счет у него было неортодоксальное мнение. Я вспомнила недвусмысленные слова, которые он произнес во время нашего последнего разговора. «С моей стороны, – сказал он, – если я окажусь в таком положении, что продолжение жизни станет менее желательным, чем ее прекращение, я не буду колебаться и сменю менее желательное положение на более желательное».

Перед лицом такого заявления, сделанного, я была уверена, искренне и в здравом рассудке, как я могла сомневаться в смысле его слов о «возможной альтернативе»? Сможет ли культурный человек, обладающий положением, человек не очень крепкого здоровья, выдержать обвинение в уголовном преступлении, неизбежное осуждение и тюремный срок? Сочтет ли он желательным продолжение такой жизни? Абсолютно точно нет.

Воображение с ужасной жестокостью начало мучить меня отвратительными подробностями. Пистолетный выстрел, раздавшийся в ночи, испуганные слуги, жмущиеся в коридоре. Но нет, это не похоже на моего бедного отца. Такой грубый и кровавый метод скорее подходит охваченному ужасом беглецу, а не тому, кто способен на обдуманный и упорядоченный уход. Потом я увидела себя: в тусклом утреннем свете стучу в дверь его спальни… стучу, стучу… и наконец приоткрываю дверь или, может, распахиваю ее. Я заглядываю в темную комнату… О, как это ужасно ярко и отчетливо! Холодный рассвет пробивается сквозь ставни, кровать с пологом, едва видная фигура, неподвижная и молчаливая в тени. Ужасно! Ужасно!

Потом мгновенно сцена меняется. Я вижу человека в нашей прихожей, человека в мундире, железнодорожного носильщика или инспектора. Он смущенно говорит о странном и ужасном происшествии на железной дороге… И опять эта страшная фантасмагория сменяется другой сценой: я вижу поисковую группу с фонарями вокруг мелового карьера, медленно идут четыре человека, они несут что-то завернутое.

– Милостивый Боже! – воскликнула я, поднеся руки ко лбу. – Возможен ли такой ужас? Нет ли другого пути?

После этого меня охватило холодное спокойствие, не приносящее утешения, но в какой-то степени дающее облегчение. Потому что, возможно, все-таки есть другой путь. Конечно, мой отец отверг предложение мистера Отвея, и я настолько привыкла беспрекословно повиноваться ему, что после его отказа альтернатива перестала для меня существовать. Но теперь, когда надо мной нависла страшная угроза, я вспоминала страшные слова и спрашивала себя, действительно ли закрыт этот путь спасения. Что касается моего отца, у меня не было сомнений: он никогда не согласится, и простая постановка вопроса только ускорит катастрофу. Относительно мистера Отвея – то, как отец встретил и отверг его предложение, казалось, полностью закрывает эту тему. Отец назвал его шантажистом и негодяем и использовал такие оскорбительные слова, что кажется трудным и неприятным поднимать этот вопрос. И все же это мелочь. Когда идешь на виселицу, на неудобную обувь не жалуешься.

Что касается моих наклонностей, то они к делу не относятся. Жизнь и доброе имя моего отца должны быть спасены, если только возможно, и кажется, да – за определенную цену. Но возможно или нет, зависит от мистера Отвея.

Я вспомнила все, что знала об этом человеке, который в данный момент стал вершителем судьбы моего отца и моей. Я мало знакома с ним, хотя встречала довольно часто и иногда думала, какова его профессия, если она у него есть. Судя по его явному знакомству с юридическими проблемами, я предположила, что он адвокат. Но обычной практики у него нет, и его бизнес, каким бы он ни был, как будто предполагает частые поездки. Это все, что я о нем знала. Если говорить о внешности, то это рослый неуклюжий человек с еврейскими чертами лица, думаю, на несколько лет старше моего отца, вежливый и добродушный в каком-то тяжеловатом стиле, но совершенно неинтересный. Не могу сказать, нравился он мне или не нравился. Вряд ли стоит говорить, что сейчас я думала о нем с отвращением, потому что, даже если он не был шантажистом и негодяем, как сказал отец, он пытался очень жестоко воспользоваться трудностями моего родителя, не говоря уже о черством, циничном равнодушии ко мне и к моим желаниям и интересам.

Может показаться странным, что я нисколько не винила отца. Но так оно было. Мне он казался только жертвой обстоятельств. Несомненно, он поступил в чем-то неосмотрительно, возможно, неправильно. Но неосмотрительность и правильность не те качества, которыми руководствуется в своих суждениях женщина – а мой отец бывал слишком щедр и великодушен, – когда решает, кому сочувствовать. Что касается его честности и добросовестности, я никогда ни на мгновение в них не сомневалась; к тому же он сам сказал, что его не могут обвинить ни в каких нечестных, мошеннических действиях. Я понятия не имела, что он сделал. Да и не очень интересовалась. Меня заботили не его действия, а их последствия.

Мои размышления прервал виноватый стук в дверь, вслед за чем появилась наша служанка.

– Прошу прощения, мисс Хелен, должна ли я подать чай мистеру Вардону в кабинет или он будет пить с вами?

Этот вопрос привел меня из области трагедии и катастрофы, в котором блуждали мои мысли, к мелочам повседневной жизни.

– Пойду спрошу его, Джесси, – ответила я, – и ты можешь не ждать. Я тебе передам, что он сказал.

Я быстро спустилась по лестнице, но перед дверью кабинета остановилась, снова испытав ужас, недавно охвативший меня. Что, если он поднимет эту тему и скажет мне нечто ужасное? Или, может, уже сейчас… Я подняла дрожащую руку, легко постучала и вошла. Отец сидел за столом, перед ним – небольшая пачка подписанных и запечатанных писем, и, когда я стояла с рукой на ручке двери, он взглянул на меня со своей обычной приветливой улыбкой.

– Приветствую, о дама в лазоревом костюме, – сказал он, поворачиваясь в своем вращающемся кресле, – и как поживает королева Анна?

– Хорошо, спасибо, – ответила я.

– Слава богу! Я слышал о ее безвременной кончине. Всего лишь слух, выдумка проклятых газетчиков. Или, возможно, меня привел в заблуждение игривый и неистовый Лекки?

Причудливая игривость речи, обычная для него, возможно, именно по этой причине вызвала у меня смутные опасения. Не такого я ожидала после того ужасного разговора. Разрядка напряжения после моих трагических мыслей была слишком неожиданной, переход к обычному – слишком резкий и крутой. Я села к отцу на колени, как делала часто, несмотря на то что стала большой, и провела рукой по его редким седым волосам.

– Знаешь, – сказала я, отчаянно цепляясь за обычное, – что ты лысеешь? Я отчетливо виду кожу твоей головы.

– А почему бы и нет? – спросил он. – Думаешь, у меня волосы растут из черепа? Но долго не будешь такое видеть. Я слышал о непогрешимом восстановителе волос.

– Не может быть!

– Может. Гарантирует рост кудрей даже на пузыре с жиром. Купим бутылочку и попробуем на обратной стороне ковра. И если результат будет удовлетворительный, засунем Исава[2] во второй ряд.

– Ты очень легкомысленный старик, отец, – сказала я. – Ты это знаешь?

– Я на это надеюсь, – ответил он. – И опять скажу: почему бы и нет? Если человек становится слишком стар, чтобы дурачиться, ему пора на кладбище. Мне дадут чай?

– Будешь пить один или вместе со мной?

– Что за вопрос? – воскликнул он. – Я разве впал в старческое слабоумие? Должен пить чай в затхлом одиночестве, когда могу насаждаться улыбками прекрасной девушки? Прочь! Нет, я скажу тебе, что мы будем делать, Джимми. Позвоню в офис и узнаю, есть ли глупости, которые могут оторвать меня от серьезных занятий, и, если ничего нет, мы будем пить чай в мастерской, а потом поработаем над ведерком для угля.

– Закончим его? Но там очень много работы.

– Вот мы эту работу и выполним.

– Но почему такая спешка? Нет никакой причины, чтобы не заканчивать сегодня вечером.

– Причин нет, но эта вещь у нас слишком долго. Лучше доделать и начать что-нибудь другое. Теперь иди и позаботься о чае, а я позвоню Джексону.

Он повернулся к телефону, а я пошла передавать распоряжение служанке и приводить в порядок мастерскую, чтобы мы могли без помех приняться за работу. Кажется, следует несколько слов сказать об этой работе.

Мой отец по природе должен бы стать ремесленником. Но не стал. Он никогда не был так счастлив, как когда что-то изготовлял своими руками, и руки эти были очень искусные, с врожденной способностью ловко управляться с любыми материалами, инструментами и приспособлениями. И к своему прирожденному мастерству он добавил глубокие знания методов и процессов. Он превосходный столяр, восхитительный механик и очень неплохой гончар. В нашем доме множество результатов его изобретательности: стулья, буфеты, часы, каминные решетки, глиняные вазы; даже наши велосипеды были построены, вернее, собраны им, а бронзовый молоток на двери создан им из отливки, полученной в мастерской. Если бы его способности к дизайну не уступали мастерству рук, он создавал бы произведения искусства. Но такого таланта у него не было. Предоставленный самому себе, он добивался только гладкой поверхности и механической точности. Но он знал свои ограничения и очень старался, чтобы я овладела мастерством дизайна; обладая природным даром в этом отношении, я помогала ему, делая наброски и чертежи и внося поправки в ходе работы над ними. Но мои обязанности этим не ограничивались. В нашей счастливой единой жизни я была его помощником, его подмастерьем (его прорабом, как он любил говорить) и его постоянным компаньоном – в доме, в мастерской и в наших прогулках.

Служанка Джесси поставила поднос с чаем на свободное место в углу верстака, а я осматривала нашу последнюю совместную с отцом работу – бронзовое ведерко для угля, дизайн которого основан на римском шлеме. Я видела этот шлем в Британском музее. Работы было гораздо больше, чем на один вечер, прежде чем она будет окончена. Нужно поправить украшения на ножке, саму ее припаять, ручку приклепать к ушкам, не говоря уже о протравливании, очистке и окислении. Колоссальная работа для одного вечера.

Но не объем работы тревожил меня, ведь я знала, что отец любит работать руками. Смутное тревожное впечатление вызвало желание отца выполнить работу как можно скорее, обязательно закончить. Это совсем на него не похоже. У него не только было неисчерпаемое терпение подлинного мастера, но и привычка долго держать уже будто законченную работу, чтобы он мог с ней любовно возиться, гладить и полировать, приводить в еще большую готовность.

Откуда такая срочность, такое нетерпение? И когда я задала себе этот вопрос, все страхи вернулись ко мне. Сердце снова тревожно сжалось; меня вновь охватил ужас перед невидимой грозовой тучей, что нависла над нами, готовая в любой миг обрушиться и уничтожить нас.

Но у меня было мало времени на эти мрачные, тревожные мысли. Телефонный звонок в кабинете подсказал мне, что отец закончил разговор со своим клерком, и через несколько мгновений он вошел в мастерскую и стал снимать пиджак.

– Где твой фартук, Джимми? – спросил он. (Это имя возникло на основании его старой выдумки, будто меня зовут Джемима.)

– Нам некуда торопиться, дорогой папа, – ответила я. – Дай человеку мирно выпить чай. И сядь как христианин.

Он послушно сел на стул, я подала ему чай, но через минуту снова вскочил и, держа чашку в руке, направился к тому краю верстака, где лежала работа.

– Я думаю, не стоит ли ее немного обжечь, – сказал он, беря в руки бронзовую ножку и осматривая незаконченное место. – Нельзя делать ее слишком мягкой. Думаю, я так и сделаю. Немного побьем молотком на подставке, после того как припаяем. Это сделает ее тверже.

Он положил ножку, но только для того, чтобы поднести спичку к большой сварочной горелке. Я с бьющимся сердцем смотрела, как он стоит, держа в одной руке чашку чая, а другой зажимает ножку в щипцы и подносит к ревущему пурпурному пламени. Что означает эта необычная, тревожная спешка, стремление побыстрее закончить то, что в конечном счете всего лишь работа ради удовольствия? Предвещает ли это какую-то перемену, которую он видит яснее меня? Побуждает ли его инстинкт мастера, сопровождающий поворот очередной страницы жизни? Или – какая ужасная мысль! – он пишет «Конец», прежде чем закрыть том?

Но что бы ни было в его сознании, работая, он продолжал оживленно говорить, позволял в перерывах кормить его хлебом с маслом и поить чаем; и однако я замечала, что удары молотка следуют необычно часто, и углубления в работе, лежащей на мешке с песком, говорят о необычной силе ударов.

– Какая жалость, – заметил он, – что социальные предрассудки не позволяют человеку среднего класса зарабатывать на жизнь своими руками. Если бы я, вместо того чтобы стать юристом третьего класса, следовал своей природе, то стал бы первоклассным медником.

– Самым первоклассным, – сказала я.

– Или даже серебряных дел мастером, – продолжал он, – если бы моя помощница Джимми выполняла работу не с большой буквой «А», а – с большой буквой «В».

Он подмигнул, а я воспользовалась возможностью положить ему в рот кусок хлеба с маслом, и это на время прекратило разговор.

У меня имелась слабая – очень слабая – надежда, что он расскажет о своих трудностях. Не то чтобы я была особенно любопытна, но у меня медленно созревало решение, и хотелось бы понять, каково на самом деле наше положение. Однако постепенно я начинала понимать, что отец не собирается посвящать меня в свои трудности, и решила попытаться дать ему возможность начать.

– У тебя днем был мистер Отвей? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Откуда ты знаешь?

– Я слышала его голос в прихожей, когда ты его провожал, – ответила я, сглотнув и произнеся эту неправду.

Молот на мгновение застыл в воздухе; мой отец задумчиво посмотрел на сделанную им ямку. И я видела, как он пытается вспомнить, что сказал мистер Отвей в прихожей.

– Да, – ответил он после короткой паузы, – приходил мистер Отвей. Не думал, что ты узнаешь его по голосу. Странный тип этот Отвей. Нет мозгов, о которых можно было бы говорить, но в своем деле исключительный человек.

– Но что он делает? Ну, какова его профессия, хотела я сказать.

– Бог знает. Он был адвокатом, но уже много лет не практикует. Сейчас он то, что называют финансистом, хотя это несколько неопределенно, но, вероятно, прибыльно. Думаю, он имеет отношение к драгоценным камням.

– Хочешь сказать, он их продает?

– Да, иногда. Так я, во всяком случае, слышал. Знаю, что он кто-то вроде любителя и коллекционера камней, у него была коллекция, которую он недавно продал. Я также слышал – и считаю, что это правда, – что его настоящая фамилия Леви и он один из избранных[3]. Возможно, в финансовом мире к этой фамилии недоверие.

Я собиралась продолжать расспросы, но он замолчал и с такой силой начал работать молотком, что я встревожилась.

– Ты не должен утомлять себя, папа, – пожурила я. – Вспомни, что сказал доктор Шарп.

– Ну его! – ответил он. – Шарп – старик. У меня здоровое сердце. Оно продержится так же долго, как все остальное. Такой старик, как я, не может стать спринтером или прыгать в высоту, но ему не обязательно жить в шинах и кутаться в вату.

– Но и не подвергать свою жизнь опасности слишком большими физическими усилиями. Почему ты так лихорадочно стремишься закончить эту вещь?

– Никакой лихорадки у меня нет, моя дорогая, – уверил отец. – Я лишь устал смотреть на это незаконченное изделие. Сейчас это всего лишь несколько фунтов старой бронзы, но несколько часов работы превратят ее в ценную вещь, способную занять достойное место в каталоге, когда мы будем распродавать имущество. Только подумай, как приятно будет прочесть: «Красивое бронзовое ведерко в форме римского шлема работы покойного владельца и его очаровательной талантливой дочери, способное служить вместилищем для угля или головным убором для человека с достаточно большим черепом». Тебе не кажется, что это будет звучать очень привлекательно?

– Очень привлекательно, – ответила я, – но мы ведь не собираемся распродавать имущество.

Конец моего предложения заглушил гул металла: отец возобновил удары молотком, а я в тревоге смотрела, пока эта часть работы не была закончена и снова не зашумела горелка.

Работа проходила стремительно, потому что мой отец не только искусен и аккуратен, но и способен действовать быстро. Глядя, как завершается одна стадия за другой, я испытывала все растущую тревогу, смутное опасение, что работа вот-вот будет закончена, как будто это не просто игрушка – вряд ли нечто большее, – но в ней заключен глубокий трагический символизм. Я словно наблюдала, как медленно тает восковая фигурка, которую приготовила старинная колдунья для волшебного обряда: жизнь жертвы медленно уходит, как исчезает воск.

А тем временем сквозь шум горелки звучал голос: мой отец либо пел веселую песню, либо шутил. Но меня он не обманул. За этой веселой наружностью таился мрачный фон, который никак не удавалось скрыть. Потому что глаз любви очень проницателен и остер, он способен увидеть, что скрывается за колкостями, шутками и веселыми песенками, и то, как «черная забота скачет за всадником».

Как пытались двое смертных с тяжелым сердцем скрывать друг от друга отчаянную решимость под улыбками и шутками, которые горче слез! Потому что у меня теперь тоже имелась тайна, и ее необходимо было скрывать под притворным весельем; мне пришлось для этого напрягать всю силу воли. Решимость, я сказала, становилась все крепче, она росла по мере того, как игрушка, над которой мы работали, все больше приближалась к завершению; для меня она символизировала пески вечности, утекающие перед глазами. Мне тоже приходилось играть свою роль в этой ужасной комедии.

Работа, занявшая очень много времени, имеет обыкновение заканчиваться неожиданно. Когда я смешивала кислоту для «засола» в большом глиняном горшке, мне казалось, что нужно сделать еще очень много, несмотря на лихорадочную энергию и проворство моего отца. А потом, всего через несколько минут, как мне кажется, законченное изделие стояло на скамье, его украшения четко выделялись на фоне коричневой поверхности, и мой отец потянулся и вытер с рук почерневшее масло. Мне показалось, что после этого изделие стало ему совершенно неинтересно.

– Нунк димитис! – произнес он. – Все, наконец. Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, по слову твоему с миром. И это напомнило мне, Джим, что сегодня магазины открыты допоздна.

– Да, некоторые, – ответила я.

– Хорошо, – сказал он. – Попроси Джесси подать ужин, пока я моюсь. Мне нужно вечером сделать несколько деловых визитов, и я хочу кое-что купить, поэтому ужин будет недолгим. Не хочу торопить тебя: после такой титанической работы ты должна проголодаться. Не обращай на меня внимания.

Он торопливо вышел. Я позвонила служанке, отдала ей необходимые распоряжения, потом поднялась к себе, чтобы убрать следы вечерней работы и сделать себя представительной.

За ужином отец был весел. Это его обычное поведение: он всегда оживлен и общителен, хотя на сей раз быстрота, с которой он разделался с едой, не давала возможности для разговоров. Торопливо поев, он встал, отодвинув свой стул, и посмотрел на часы.

– Не обращая внимания на мой уход, – сказал он. – Время, прилив и хозяева магазинов никого не ждут.

Он пошел к двери, но, подойдя к ней, остановился, затем вернулся к моему стулу.

– Не жди меня, – предупредил он. – Я могу прийти поздно. Лучше скажу «спокойной ночи» сейчас. – Он взял мою голову в руки и, глядя мне в глаза, произнес: – Моя дорогая маленькая Джим, лучший и самый верный из всех подмастерьев.

Он нежно поцеловал меня и провел рукой по волосам.

– Спокойной ночи, милая, – сказал отец. – Не читай допоздна, ложись рано, как разумная девочка, и прости мое вялое обращение к поэзии.

Он повернулся, быстро прошагал к двери и помахал мне рукой. Я слышала, как он прошел в свой кабинет, и сидела неподвижно, продолжая прислушиваться. Немного погодя он вышел, тихо прошел по коридору; наступила короткая пауза, и закрылась входная дверь.

Он ушел.

«Едва хлопнула входная дверь, я вскочила – ледяная тревога нахлынула с новой силой. Куда он направился? Для отца совершенно немыслимо покидать дом в такой час. Что вынудило его уйти именно сегодня? И что за срочная покупка, ради которой нельзя было дождаться утра?

Почему он так нежно пожелал мне спокойной ночи? Глупый вопрос: он любящий отец и никогда не таил своей привязанности. Но в тот вечер нервы были обнажены, меня преследовали безымянные страхи, придававшие зловещий смысл каждой мелочи. По мере того как оцепенение сковывало сердце, во мне крепло решение, принявшее наконец окончательную форму.

Я должна это сделать. Противно, невыносимо, но это единственная альтернатива иному – тому, что было безымянным и немыслимым.

Неужели слишком поздно? Эта мысль, словно удар молота, отозвалась в груди. Я выбежала из комнаты и, гонимая предчувствием беды, бросилась наверх. Дрожащими руками выхватила из шкафа шляпу и плащ, на ходу надевая их на лестнице. У столовой я бросила пару слов служанке, схватила перчатки и, распахнув дверь, шагнула в ночную тьму».