Читать книгу Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Ричард Остин Фримен - Страница 7

Чем ближе подходила к нашему дому, тем страшнее мне становилось; я начала задыхаться, дрожали ноги и руки, и я была вынуждена остановиться. Меня охватил ужас. В сознании возникали картины, неопределенные, но невыразимо страшные, похожие на кошмарные видения. Я сжимала в кармане драгоценное письмо об освобождении и стискивала зубы, стараясь не думать о том, что может меня ждать в конце пути.

Наконец я увидела дом. Он был темен, освещались только да окна наверху, там спальни слуг. Как обычно, слуги рано ложатся спать: наш дом встает рано. Это казалось успокаивающим, но только немного. Я неслышно открыла калитку (не знаю почему, я инстинктивно избегала малейших звуков), прошла по садовой тропинке и своим ключом открыла дверь. Бросила быстрый испуганный взгляд на темную прихожую. Посмотрела на вешалку для шляп. Очевидно, отец еще не вернулся: на обычных местах не было трости и одной его шляпы. Я взглянула на высокие часы и отметила, что нет еще половины десятого. Посмотрела через открытую дверь на темную дорогу и какое-то время слушала, не раздадутся ли шаги; потом просунула письмо в ящик – я видела, что он пуст, – зажгла одну из свечей со стола в прихожей и, заглянув в кабинет, в библиотеку и мастерскую, стала тихо подниматься по лестнице.

Вначале я зашла в спальню отца и при свете свечи и газа, который оставила служанка, внимательно ее осмотрела. Проверила предметы на каминной доске и на туалетном столике, даже открыла небольшую аптечку и обследовала коллекцию бутылочек и коробок, иногда останавливаясь, не услышу ли шаги, чужие или знакомые, как решит судьба. Но, как ни прислушивалась, как ни искала, ничего необычного не нашла, ничего, что могло бы укрепить мои подозрения. Все детали этой комнаты мне знакомы, ведь с самого детства моей обязанностью было следить, чтобы в вещах отца всегда сохранялся порядок, чтобы слуги ничего не трогали. Все находилось на месте, не появилось ничего нового, необычного или зловещего.

Закончив осмотр, я по коридору тихо прошла в свою спальню у лестничной площадки и, включив газ, но оставив дверь приоткрытой, начала медленно раздеваться, продолжая внимательно прислушиваться к звукам, которые могут подтвердить или рассеять мои подозрения. В доме все тихо и неподвижно; даже журчание воды, что я налила из кувшина, показалось мне резким, а тиканье маленьких часов становилось выжидательным.

В начале двенадцатого звуки ключа и мягкий шум закрывающейся двери заставили кровь колоть в кончиках пальцев. На садовой дорожке не слышно никаких шагов, но само по себе это характерно: мы с отцом не любили шум и передвигались неслышно, не хлопали дверьми и избегали производства резких звуков.

Я на цыпочках подошла к двери и прислушалась. Трость поставили на место на стойку, потом мне показалось – я не была уверена, – что отец открыл ящик для писем. Через несколько секунд я услышала тихий скрип и узнала дверь кабинета, спустя короткий промежуток скрип повторился, дверь закрылась. Газ в прихожей выключили, и по лестнице начали подниматься шаги.

– Это ты, дорогой папа? – спросила я.

– Конечно я. О злое и непослушное дитя и кокотка! – был долгожданный ответ. – Разве я не велел ложиться в постель?

– Да, и я собираюсь лечь. Но мне хотелось увидеть, что ты благополучно вернулся после твоих блужданий.

– Непослушная! – воскликнул он, входя в мою дверь. – Это бедная старая королева Анна не давала тебе забраться в уютное гнездо. Я тебя знаю.

Он мягко потянул за хвост, в который я собрала волосы, и, поцеловав в кончик носа, продолжил:

– И выглядишь ты усталой, как пресловутая собака – единственная собака, способная уставать. Теперь ложись и спи, как молодая соня. Покойной ночи, дорогая Джимми.

С помощью того же удобного хвоста он притянул мою голову, снова поцеловал и пошел по коридору, негромко напевая, но так, что я слышала:

Быстро стихающие звуки обозначили закрывание двери, и снова приятная тишина опустилась на дом. Но я продолжала стоять в открытой двери, глядя в темноту. Видел ли отец письмо? Он казался очень веселым, но оставался бы веселым, даже если бы шел на виселицу или к столбу. Таков его характер. Но его веселье казалось мне более искренним, чем раньше в этот же вечер. Однако нет смысла гадать; на вопрос легко получить ответ. Взяв с подсвечника коробок спичек, я тихо спустилась по лестнице, держась рукой за перила, ощупью находила путь внизу, пока не добралась до двери. Здесь я зажгла спичку и при ее свете заглянула через решетку в ящик для писем.

Он был пуст. Письмо взяли.

Я погасила спичку, бросила ее на поднос на столе и вернулась по лестнице в свою комнату. Неслышно закрыв дверь, закончила приготовления, погасила свет и легла, испытывая неожиданное облегчение: теперь я могу уснуть и забыть о тревогах и беспокойствах дня.

Мой отец спасен! Никаких страхов неминуемой трагедии, никакого ужаса от предстоящей катастрофы и позора. Мой отец спасен. В одиннадцатом часу я сделала ставку на его жизнь и свободу, и одиннадцатый час оказался не слишком поздним.

Но долго, очень долго сон не приходил, позволив мне на время забыть о реальностях жизни. Благословенное чувство спасения от ужасной опасности, ощущение вновь обретенной безопасности сменилось холодной реакцией. Ибо это еще не конец. Я назвала цену за жизнь отца и предъявила ее. Но ее еще предстоит заплатить. И только теперь, когда могла без ужаса думать о безопасности отца, я начала понимать, какую горькую цену мне предстоит заплатить. Я не хотела отказаться от сделки, потому что заключила ее с открытыми глазами и снова пошла бы на нее, если бы потребовалось. Но это была ужасная цена. Я отказалась от своего права – драгоценного права женщины избирать себе спутника жизни – за чечевичную похлебку[5]. Мне придется заплатить эту цену и платить ее всю жизнь.

Час за часом лежала я, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, мысли мои уходили в разных направлениях. То в спокойное, безмятежное прошлое, то в туманное унылое будущее, откуда бежали в страхе. Но всегда, куда бы они ни заходили, за ними возникала то смутная и далекая, то ужасно отчетливая неуклюжая фигура с равнодушным восточным лицом, как перед рыбаком из арабских сказок в дыме, выходящем из волшебного кувшина, возникает угрожающая фигура гигантского джинна.

Я пыталась бесстрастно оценить характер мистера Отвея. Это было очень трудно. Разве он не явился в нашу жизнь, как злой дух, чтобы в одно мгновение уничтожить мир и счастье нашего мирного дома? Разорвать спокойную дружбу с отцом? Превратить в пыль и пепел все смутно-сладкие девичьи мечты? Убрать из моего будущего теплое солнце и заполнить небо монотонной свинцовой серостью? Тем не менее я пыталась думать о нем справедливо. Бесчувственно, цинично он прогнал свою колесницу Джаггернаута[6] над отцом и мной, его взгляд устремлен только на его желания и больше ничего не видит. Он абсолютный эгоист. Это неоспоримо. По какой-то причине он хочет на мне жениться. И чтобы достичь этого, он готов подвесить нас обоих на дыбе и с бесстрастной выдержкой поворачивать винт, пока мы не сдадимся. Думать о таком очень неприятно.

С другой стороны, похоже, он по-своему справедлив. Он ни разу не пытался изменить предложенные мне условия. Более того, в письме ко мне он трактовал средства, которые отдаст в долг отцу, почти как дар, ничем не обусловленный. И он не скуп. Пять тысяч фунтов – очень большая сумма за возможность жениться на не желающей этого невесте. При других обстоятельствах я могла бы оценить подразумеваемый комплимент. Теперь, однако, я могу только не называть его скупым.

Но когда я думала о нем как о спутнике, с которым должна буду провести всю жизнь – или по крайней мере ту ее часть, что имеет значение, – эта мысль становилась просто невыносимой. Жить день за днем и год за годом под одной крышей с этим громоздким, скучным, отвратительным человеком, сидеть с ним за столом, ходить рядом с ним, проводить с ним наедине вечера – просто ужасно. Я даже думать об таком не могла. И однако через несколько стремительно несущихся дней я окажусь в этой ужасной реальности.

И вопрос не только в дружеских отношениях – но от этого аспекта я трусливо отвела мысли. Я не смела думать о том, что действительно означает брак. В обычных условиях скромность позволяет незамужней девушке изредка застенчиво думать о самых интимных сторонах брака; но когда мне в голову непрошеной приходила такая мысль, меня охватывали стыд и отвращение, и я с дрожью зарывала лицо в подушку.

Было облегчением обратиться от тревожного настоящего и немыслимого будущего к прошлому и даже к будущему, которое могло бы быть. Потому что, как у большинства девушек, у меня имелись свои мечты. Дружба с отцом дарила мне радость и наполняла жизнь интересом, но никогда не казалась пределом мечтаний. Я всегда видела в этих отношениях лишь пролог к настоящему пути, который лежал – еще незримый – за ближайшим горизонтом моего девичества. И хотя грядущее виделось туманным, в нем все же угадывались вполне ясные очертания.

Стремления многих современных девушек связаны с университетами и лабораториями, с трибунами и форумами. Кажется, они жаждут славы или хотя бы известности, желая соперничать с мужчинами за высокие посты в политике, науке или литературе. Читая страстные манифесты этих женщин, требующих политического и экономического равенства, я лишь смутно удивлялась. Неужели они так одержимы желанием собирать «плоды Мертвого моря», что добровольно отрекаются от Древа Жизни с его благословенными дарами любви и материнства? В этом отношении мое сознание оставалось совершенно чистым.

Что же касается условий, в которых я воображала себе реальность, плоды и цвет женской доли, то здесь мне не хватало ясности. Собственный дом, столь же мирный и уютный, как отцовский, – место, которым я могла бы гордиться и которое открывало бы мне дверь в большой мир; и милый выводок маленьких созданий, в ком повторилась бы моя юность и на кого я могла бы перенести свои амбиции, – вероятно, таковы были мои бессвязные мечты, если бы удалось их собрать воедино. Но это невозможно. Отсутствует зеркало. Подобно тому, как зажигательное стекло собирает солнечный луч, любовь мужчины сосредоточивает разрозненные девичьи думы в одной точке, где грядущее обретает живые и четкие краски. Однако такого влияния во всей его полноте никогда не было в моей жизни. Мне нравилось общество мужчин, но только из-за их более широких интересов и разнообразных познаний. Никакого опыта сентиментальных или романтических чувств у меня не имелось.

И однако маленький бог не совсем забыл обо мне. Его оперенные стрелы пролетели так близко от меня, что я не уверена, что осталась невредимой. Этот маленький эпизод, совершенно невинный, по совести говоря, произошел два года назад, когда мистер Дейвенант приехал из Оксфорда с группой студентов, чтобы провести каникулы у нас по соседству. Я встретилась с ним три раза на основе случайного знакомства, и мы говорили о «высокой философии» с пылким интересом молодости. И это все. Он был перелетной птицей, ненадолго приземлившейся на окраине моего существования, чтобы улететь в неизвестное и навсегда исчезнуть.

Это казалось малозначительным событием. Множество других мужчин приходило и уходило таким же образом. Но все же была разница – для меня. Другие мужчины тоже говорили о «высокой философии», но я совершенно забыла, что они говорили. Совсем не так произошло с мистером Дейвенантом. Снова и снова я думала о разговорах с ним, которые, откровенно говоря, не были ни слишком умными, ни оригинальными, а потому, что мне нравилось говорить с ним. Иногда я удивлялась, замечая, как хорошо помню эти разговоры, помню каждое слово и тон приятного мужского голоса. С тех пор прошло два года – большое время в жизни девушки, но по-прежнему мистер Дейвенант – кстати, его звали Джаспер, это имя казалось мне приятным, – оставался фигурой, выделяющейся из туманной массы людей, прошедших через мое кратковременное существование. И сегодня, в вечер горя и отчаяния, когда казалось, что все достойное в жизни уходит, я лежала в темноте, смотрела на потолок, и снова возникло воспоминание о нем. Снова я услышала его голос, каким необыкновенно спокойным он мне показался, произносящий странные заумные слова; вспомнила выражение глаз, ясных, карих, полных живости и свежести юности, необычную улыбку, слегка искажавшую рот и придававшую особую пикантность словам. Я вспомнила это все ясно, отчетливо, словно слышала только вчера: слова мудрости, юмористический поворот речи, искренний, почти страстный тон, небрежные манеры, дружеские, но почтительные, – все это пришло ко мне, как сотни раз в прошлом, хотя происходило два года назад.

Он оставался лишь незнакомцем, случайным прохожим, что лишь на мгновение возник на моем горизонте и скрылся навсегда. Но даже в этом мимолетном явлении угадывалось некое достоинство, некая внутренняя сила, позволившая мне заглянуть в мир, доселе неведомый. Он стал моим мимолетным увлечением – крошечным, но единственным, что я имела; в нем сосредоточилось все, что могло бы произойти, но чему не суждено сбыться.

И так случилось, что в ту ночь, когда я прощалась с юностью и туманными надеждами, этот образ вновь предстал предо мною. Он не покидал меня, пока наконец сон – сон крайнего изнурения – не сомкнул мне веки, отрешив от реальностей той жизни, где я знала счастье и которая уже никогда не возвратится.