Читать книгу Призрак шашечного гения. Роман о долгом пути в никуда - Саша Игин - Страница 4

Александр Савельевич Горский сидел в своем кабинете, окруженный книгами, журналами и стопками партийных записей. На столе перед ним лежал последний номер «Шашечного мира», открытый на статье о нейросетевых алгоритмах. Он уже в третий раз читал один и тот же абзац:

«…современные алгоритмы на основе трансформерной архитектуры способны анализировать до 500 миллионов позиций в секунду, что радикально меняет…»

Слова плыли перед глазами, теряя смысл. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсировала в висках. «Слишком много информации,» – сказал он себе, – «просто перегрузился».

На кухне тихо позвякивал хрусталь. Горский подошел к буфету, машинальными движениями налил коньяк в маленькую стопку. «Для концентрации», – мысленно повторил он свою многолетнюю мантру. Теплая волна разлилась по телу, напряжение в висках слегка ослабло. Он вернулся к статье, и на этот раз слова обрели ясность. Ненадолго.

В субботу в шахматном клубе «На Петровке» было оживленно. Горский проводил сеанс одновременной игры с молодыми дарованиями. Среди них выделялся худощавый паренек с острым взглядом – тот самый ученик, которого Савельевич взял под крыло год назад. Андрей? Артем? Имя упорно ускользало, пряталось в тумане.

– Александр Савельевич, я проанализировал ту позицию из партии Келлермана, о которой вы говорили на прошлом занятии, – глаза юноши горели. – Кажется, нашел интересную альтернативу в эндшпиле.

Горский кивнул, пытаясь вспомнить, о какой именно позиции шла речь. Он видел губы ученика, двигающиеся в тщательно выстроенных предложениях, слышал отдельные слова: «обратная связь», «ветвление вариантов», «симуляция Монте-Карло». Но связная нить разговора рвалась, слова рассыпались, как бисер. Он поймал себя на том, что просто смотрит на юношу, вежливо улыбаясь, в то время как внутри нарастала паника.

– Да, интересно, – наконец выдавил Горский. – Продолжайте в том же духе.

Он увидел тень разочарования на лице ученика. Мальчик ожидал большего – детального разбора, уточнений, той самой филигранной работы мысли, которой славился Горский. А получил лишь вежливую отписку.

Вечером, дома, Александр Савельевич стоял у окна, глядя на огни ночной Москвы. В руке он держал банку охлажденного пива. Ритуал: коньяк перед работой, пиво перед сном. «Бытовое пьянство интеллигентного человека» – так он всегда иронизировал по этому поводу. Но сегодня ирония не сработала. Сегодня он пил не для удовольствия, а потому что дрожали руки, а в голове стоял назойливый шум.

Он вспомнил свой разговор с тем молодым… как его… с учеником. Вспомнил его обиженный взгляд. И внезапно, неожиданно даже для самого себя, Горский швырнул пустую банку в мусорное ведро. Алюминий громко зазвенел.

– Чертов выскочка! – прошипел он в тишину квартиры. – Термины сыплет, а основы не знает!

Его собственная ярость испугала его. Он всегда гордился своим спокойствием, железной выдержкой за доской и в жизни. «Последний рыцарь» – так написали о нем в одной старой статье, имея в виду не только стиль игры, но и безупречные манеры. А теперь он злится на мальчишку, который просто жаждет знаний.

Горский подошел к книжному шкафу, вытащил старый альбом с фотографиями. Вот он, двадцатилетний, с первым кубком чемпиона Москвы. Вот – за анализом партий с легендарным Цириком. Взгляд ясный, сосредоточенный. Он проводил пальцем по пожелтевшему снимку. Куда ушла та ясность?

На следующее утро, проснувшись с тяжелой головой, Александр Савельевич сделал то, чего не делал никогда – отменил все занятия. Сказался больным. Лежа в постели, он пытался честно взглянуть на вещи.

Симптомы. Это было самое страшное слово. Не «усталость», не «перегрузка», а именно «симптомы». Провалы в памяти, которые уже нельзя было списать на рассеянность. Разрывающаяся нить мысли. Раздражительность. И этот страх – тихий, подкрадывающийся, особенно сильный в тишине предрассветных часов, когда он просыпался и не мог сразу вспомнить, какой сегодня день.

Он встал, подошел к своему рабочему столу, взял шахматные часы. Завел их. Тиканье заполнило комнату, ровное, механическое, предсказуемое. В этом мире 64 клеток, четких правил и логических построений он был богом. В мире за пределами доски что-то ломалось, выходило из-под контроля.

Горский взял телефон, нашел в контактах имя невролога, коллегу по университетским временам. Долго смотрел на экран. Потом отложил гаджет в сторону. Еще не сейчас. Еще есть время.

Он сел за компьютер, открыл базу партий. На экране возникла знакомая доска. Его пальцы сами потянулись к мышке, расставляя начальную позицию. Здесь, в этом цифровом мире, он был еще силен. Здесь его ум работал с прежней чистотой. Он начал анализировать классическую партию, и постепенно, шаг за шагом, мир сузился до размеров доски, тревога отступила, уступив место знакомой, спасительной сосредоточенности.

Но где-то на задворках сознания, уже тише, но неумолимо, тикали другие часы. Часы, которые не повернуть вспять.