Читать книгу Призрак шашечного гения. Роман о долгом пути в никуда - Саша Игин - Страница 8

Дождь стучал в высокие окна шашечного клуба, превращая ночную Москву за стеклом в размытое полотно из света и теней. Внутри было душно, ярко и неестественно тихо, если не считать сухого щелчка кнопки шашечных часов. Воздух был густым от напряжения, запаха старого дерева и взволнованного человеческого дыхания.

В центре зала, на небольшом возвышении, стоял один стол. По одну сторону – Александр Горский. Он сидел неестественно прямо, как будто каждый позвонок был выточен из мрамора. Его пальцы, тонкие и нервные, висели над доской, замершие в ожидании. Взгляд, привыкший за сорок лет видеть на шашечной доске целые миры, стратегические галактики и трагедии в три хода, теперь был прикован к единственной точке – экрану ноутбука напротив.

По ту сторону стола ноутбук был закрыт. Рядом с ним сидел молодой человек, лет двадцати пяти, в простой серой толстовке. Его звали Лев, но все, включая спортивные новости, уже окрестили «Лексом» – сокращенно от «Александр», ирония судьбы, которую Саша чувствовал кожей. Лекс не был программистом. Он был тем, кто заставляет программы учиться. Его чемпион, нейронная сеть «Каисса-М», названная в честь мифической покровительницы шахмат, была где-то в облаке. Лекс был лишь проводником, жрецом при бездушном оракуле. Он почти не смотрел на доску. Его мир был в матовом экране, где бежали строки оценки позиции: «+0.34», «-1.02».

Матч до трех побед. Идея Саши. Его вызов, его отчаянная попытка прорваться сквозь стену времени и доказать себе, что гений – это не данные, а дух.

Первая партия. Белые у Саши. Он начал не как компьютер, перебирающий терабайты сыгранных партий, а как Горский. Он сыграл дебют, вышедший из моды лет двадцать назад, «Игру Согласия», старомодный, глубокий, требующий не расчета, а понимания. Лекс щелкнул кнопкой часов, уверенный. Машина оценила дебют как слабый. Саша двигал шашки не быстро, но с пугающей, гипнотической плавностью. Он не играл позицию. Он создавал настроение на доске. Он заманивал «Каиссу-М» в, казалось бы, выгодные для нее размены, подставлял слабую шашку как приманку, жертвовал темп. Зрители, в основном седовласые коллеги Саши и горстка шахматных блогеров, затаили дыхание. Они видели, как Лекс все чаще поглядывал с экрана на реальную доску, на которой логика машины начала давать сбой. Машина видела математически лучшие ходы. Но она не видела ловушки, расставленной на десять ходов вперед, ловушки, построенной не на расчете, а на интуиции, на знании человеческой (и машинной) жадности. На 34-м ходу Саша, не меняя выражения лица, тихо сказал: «Туше». Он поставил неотразимую комбинацию, краеугольным камнем которой была та самая «слабая» шашка. Лекс, побледнев, ввел позицию заново. Экран «Каиссы-М» на секунду завис, а затем вывел холодное «M4» (проигрыш в 4 хода). Молодой человек сдался.

Зал взорвался тихим, но яростным гулом восхищения. «Горский!», «Вот это классика!», «Машину в музей!». Саша не улыбнулся. Он лишь медленно поднялся, поправил манжеты и кивнул. В глазах на секунду вспыхнул тот самый огонь – холодный, победный, гениальный. Он видел не зал, а вершину. Он был снова там. Последний рыцарь, пронзивший дракона копьем архаичной, но безупречной техники.

Вторая партия. И все покатилось под откос.

Он получил черные. Играл против безупречной машины, проанализировавшей свою единственную за все существование поражение. Саша попытался повторить магию. Тот же глубокий, закрученный план. Но «Каисса-М» больше не велась на приманку. Она играла скучно, безупречно, математически. Ее ходы были, как скальпель, без эмоций, без стиля, просто оптимальны. Саша начал давить на часы. Он искал ту самую комбинацию, венец творения, который принес победу в первой партии. Он видел ее призрачный контур в каждом построении, пытался насильно загнать игру в прокрустово ложе своего гения. Но доска не подчинялась. Она сопротивлялась. Он повторял ходы, делал петли, терял темп. Его лицо покрылось легкой испариной.

И тут он совершил роковую ошибку. Не на доске. В реальности. Он услышал шепот за спиной. Два молодых блогера, не понимая, что микрофоны трансляции включены, обсуждали: «Смотри, он зациклился. Как старый проигрыватель. Жалко».

Саша замер. Его спина, бывшая такой прямой, сгорбилась на миллиметр. Он медленно обернулся. Его взгляд, секунду назад такой сосредоточенный, метался по рядам, пока не нашел виновников.

– Вы что-то сказали? – его голос, обычно бархатный, прозвучал как скрип ржавой двери.

В зале воцарилась мертвая тишина. Лекс удивленно поднял глаза.

– Я… мы… – залепетал один из блогеров.

– Здесь идет матч, – прошипел Саша, и в его шипении была вся ярость загнанного зверя. – Здесь решается вопрос, кто вы – зрители или стадо? Если вам скучно, идите комментировать покер. Там больше блеска.

Это была публичная агония. Рыцарь, сорвавший шлем и закричавший на толпу. Магия рассеялась. Гений уступил место горькой, уязвленной гордости. Лекс, смущенный, опустил взгляд. «Каисса-М», не ведающая ни о каком позоре, сделала свой ход. Автоматически, неумолимо. Ход, который сводил на нет все хитросплетения Саши.

Третья партия. Горский играл как в тумане. Его стратегия распалась на глазах. Он больше не строил, он реагировал. Он метался между желанием повторить былой триумф и слепым, яростным желанием просто сломать эту бесчувственную машину любым способом. Он шел на неоправданные риски, бросался в атаки, которые «Каисса-М» отбивала с ледяным спокойствием арифмометра. Его просчеты были уже не тонкими ошибками гения, а грубыми ляпами отчаяния.

Когда он, наконец, сдался, поставив подпись на бланке дрогнувшей рукой, в зале не было аплодисментов. Была тишина, полная неловкости и сочувствия, которое было для Саши хуже любого презрения.

Он сидел, не вставая, глядя на доску, где его черные шашки стояли в беспомощном, разбитом строю. Он видел не их. Он видел сорок лет жизни, сведенные к серии неудачных ходов против алгоритма. Он видел призрак своего старого «я», вспыхнувшего на мгновение и навсегда угасшего в дожде и электрическом свете. Рыцарство кончилось. Осталась лишь агония – медленная, публичная и неумолимая, как ход белой дамки противника, безжалостно двигающейся к последнему, победному полю. Матч был еще не закончен, но все, включая его самого, уже знали исход. Битва была проиграна. Оставалось лишь досидеть до конца церемонии собственного поражения.