Читать книгу Призрак шашечного гения. Роман о долгом пути в никуда - Саша Игин - Страница 7

Квартира Саши Горского медленно превращалась в материальное отражение его внутреннего хаоса. Пыль покрывала сверкавшие когда-то кубки, книги в дорогих переплетах стояли кривыми стопками, на паркетном полу лежали следы от чашек с недопитым холодным чаем. Но главным маркером упадка был запертый шкаф в кабинете, где за стеклом, как в саркофаге, лежала доска из палисандра – его талисман, его оружие. Он не прикасался к ней уже несколько недель. Боялся. В последний раз, глядя на черно-белые клетки, он не увидел гамбитов и комбинаций. Увидел лишь абстрактный узор, не несущий смысла, а затем узор начал двигаться и пульсировать, вызывая приступ тошноты и леденящего ужаса.

Друзья отвернулись почти синхронно, как по молчаливой договоренности. Станислав, его секундант на двадцати турнирах, перестал брать трубку после того, как Саша, встретив его в кафе, вдруг спросил шепотом: «Стас, а ты когда смотришь на часы, тебе не кажется, что стрелки иногда замирают специально, чтобы ты успел заметить, как проходит твоя жизнь?». Взгляд Саши был диким, нездешним. Стас пробормотал что-то о занятости и больше не звонил.

Ученики ушли тише. Сначала перестали понимать его объяснения, которые из четких лекций превратились в путаные монологи с долгими паузами, когда он вслушивался в тишину квартиры. Потом испугались его внезапной раздражительности, когда он мог резко оборвать сеанс из-за якобы «неправильного» скрипа стула. Последним ушел талантливый пятнадцатилетний Ваня, надежда московских шашек. Мама Вани вежливо, но твердо сказала по телефону: «Александр Петрович, нам кажется, вам сейчас важно сосредоточиться на своем здоровье». Здоровье. Кодовое слово для «вы неадекватен».

Осталась только Анна. Бывшая жена, с которой они сохранили странные, спазматические отношения – воспоминания о былой нежности, приправленные горечью развода. Она приходила раз в несколько дней, приносила продукты, разогревала суп. Смотрела на него с усталой жалостью, которую он ненавидел больше, чем открытую враждебность.

Его жилище приходило в упадок, как и его разум. Он ловил себя на том, что часами сидел в кресле, пытаясь вспомнить, как работает механизм настенных часов, или зацикленно пересчитывал листья на фикусе, боясь, что их число изменится без его ведома. Сон стал редким гостем, принося с собой обрывки кошмаров, где шашечные фигуры вырастали до размеров людей и молчаливо судили его.

***

Дверь открылась своим ключом. Вошла Анна, отряхивая с пальто мокрый снег. В ее движениях была привычная, хозяйская усталость.

– Саш, ты даже свет в прихожей не включил. Опять в темноте сидишь? – Она щелкнула выключателем, и Саша, сидевший в гостиной, поморщился от резкого света.

– Свет режет глаза, – пробормотал он.

– Это потому что ты в полумраке живешь. И коньяк режет печень, кстати говоря.

Он не стал оправдываться. На столике действительно стоял недопитый бокал, но он был нужен не для кайфа, а для груза, якоря, чтобы руки не тряслись. Чтобы было хоть какое-то физическое оправдание тому, что творилось в голове.

Анна прошла на кухню, начала греть принесенный борщ. Звяканье кастрюль звучало для него как удары молота.

– Заходи, поешь горячего. На тебе лица нет.

Он покорно пересел за кухонный стол. Запах пищи вызывал легкое отвращение.

– Спасибо, Аня, – тихо сказал он.

– Не за что. Смотри только, не пролей на рубашку. Когда ты ее последний раз менял?

Он посмотрел на манжеты. Пятно от чая. Он его не замечал.

– Забыл, – честно признался он.

– Саша, – голос Анны смягчился. Она села напротив, смотря на него своими прямыми, честными глазами. – Это же не может так продолжаться. Посмотри на себя. Ты разрушаешься. Ты был гроссмейстером, звездой! А теперь… Ты даже на турнир памяти Бондаря не пришел. Все ждали.

«Я не пришел, потому что боялся, что в центре доски увижу не начальную позицию, а черную дыру, которая затянет меня», – подумал он. Но сказал вслух:

– Не было настроения.

– Настроения! – она хлопнула ладонью по столу. – Саш, это болезнь. От нее лечатся. Ты же умный человек. Есть клиники, реабилитационные центры. Не обязательно ехать куда-то далеко. Можно начать с врача. Я могу сходить с тобой.

Это был их вечный, мучительный разговор глухих. Она видела симптом – его отрешенность, неряшливость, странности – и ставила единственный знакомый ей диагноз: «алкоголизм». Это было в рамках ее картины мира: сильный мужчина может сломаться из-за слабости к спиртному. Мысль о том, что этот самый железный ум, выдерживавший многодневные турнирные напряжения, может просто дать трещину, что причина не в бутылке, а в страшной, неконтролируемой эрозии сознания, – была для нее невыносима. Она предлагала план, спасение.

А он не мог признаться. Сказать «Аня, я, кажется, схожу с ума» – означало произнести это вслух, придать этому чудовищную реальность. И, главное, увидеть в ее глазах не понимание, а новый, еще более жуткий ужас. Палка о двух концах: либо он алкоголик, либо сумасшедший. Алкоголиком быть было хоть как-то понятнее. И безопаснее для них обоих.

– Я не алкоголик, Аня, – сказал он устало, отодвигая тарелку. – У меня… другая проблема.

– Какая?! – в ее голосе зазвучали нотки отчаяния и злости. – Какая еще проблема? Ты перестал работать, общаться, жить! Ты говоришь какие-то обрывки, смотришь в пустоту! Что это, если не запой? Ты думаешь, я не вижу, как у тебя трясутся руки?

Он посмотрел на свои руки. Они и вправду слегка дрожали. От страха. От постоянного, изматывающего внутреннего напряжения.

– Это не от алкоголя, – прошептал он.

– От чего же?! Говори! Может, ты в долги влез? Или ты тяжело болен? Саша, дай мне помочь тебе!

Он увидел в ее глазах искреннюю боль, любовь, которая не исчезла, но была изуродована беспомощностью. И это было невыносимее любой злобы. Он не мог втолкнуть ее в свой ад. Не мог сказать: «Мне кажется, что мой разум растворяется, что я теряю связь с реальностью, что я боюсь самого себя». Это звучало бы как безумие. Потому что это и было безумие.

– Прости, – сказал он, опуская глаза. – Ты права. Надо что-то делать. Я подумаю о лечении.

Это была ложь во спасение, крошка, которую он ей бросил. Ее лицо сразу просветлело, в нем появилась надежда.

– Вот и хорошо! – она потянулась через стол, погладила его по руке. – Я тебе помогу. Все наладится, увидишь.

Он кивнул, чувствуя, как под этой легкой, теплой ладонью его рука замирает, как у манекена. Она убрала посуду, помыла, еще что-то говорила об условиях в хорошем частном центре. Он снова кивал.

Когда она ушла, поцеловав его в щеку у порога, он запер дверь и прислонился к ней спиной. Тишина квартиры снова навалилась на него, но теперь она была иной – она была наполнена эхом их разговора. Он понял, что находится в самой глубине пропасти. От него отвернулись друзья и ученики, потому что он стал странным и непредсказуемым. Единственный близкий человек готов был помочь, но помочь тому, кого не существовало – алкоголику Саше, а не безумцу Александру.

Он медленно прошел в кабинет, подошел к запертому шкафу. В темноте, в отражении стекла, он увидел свое лицо – бледное, с запавшими глазами, лицо не гроссмейстера, не эрудита, не «последнего рыцаря». Лицо человека, который остался в абсолютном, леденящем одиночестве со своим страхом. И страх этот был уже не просто эмоцией. Он был единственным, что заполняло собой всю пустоту. Он стал его домом.