Читать книгу Призрак шашечного гения. Роман о долгом пути в никуда - Саша Игин - Страница 5

Тишина в кабинете была нарочитой, выверенной до секунды. Александр сидел за массивным письменным столом, который когда-то принадлежал его деду, тоже игроку, правда, в шахматы. На столе лежали три тетради в идентичных темно-синих кожаных переплетах – его тайные дневники. Он открыл первую, датированную полугодовой давностью. Четкий почерк, аккуратные диаграммы позиций, стрелки, буквенные обозначения, глубокий анализ вариантов. «Сегодня заметил легкое головокружение после трехчасовой сессии решения этюдов. Возможно, переутомление. Снизить нагрузку на 15%».

Он перелистнул несколько страниц. Почерк оставался ровным, но в анализе появились странные помарки – зачеркнутые, казалось бы, очевидные ходы, на полях – вопросительные знаки, обведенные в кружок. «Повторяющаяся мысль о „белой пешке на d5“ в позиции, где все шашки черные. Визуальный артефакт?»

Третья тетрадь, начатая месяц назад, представляла собой хаос. Строки плясали, наезжали друг на друга. Диаграммы были нарисованы криво, цифры в нотации путались. Между профессиональными заметками врывались обрывочные, почти панические фразы: «Имена… почему я вдруг забываю имя судьи? Он же Игорь Васильевич. Игорь. Васильевич. Записать. Запомнить». «Сегодня утром не смог вспомнить дебютную схему из „обратного кола“. Сидел и смотрел на доску. Как будто впервые. Это длилось семь минут (засек). Потом всё вернулось. Но семь минут пустоты».

Александр отодвинул тетради. Внутренняя паника, которую он научился упаковывать в ледяной кокон самоконтроля, нарастала волнами. Он больше не мог отрицать: что-то было не так. Не просто усталость, не кризис среднего возраста. Что-то ломалось внутри самого механизма, который всегда работал безупречно – внутри его мыслительного аппарата.

Он объявил войну.

Алкоголь, даже ритуальный бокал хорошего вина после победы, был изгнан полностью. Вместо этого – литры зеленого чая и вода. Он сел на «мозговую» диету: жирная рыба, орехи, черника, горький шоколад, куркума. Расписал режим сна: строго с 23:00 до 7:00. Медитация по утрам (ему, всегда презиравшему эзотерику, это давалось невероятно трудно).

Самым тяжелым испытанием стали этюды с секундомером. Раньше он решал их для поддержания тонуса, почти машинально. Теперь он включал таймер и ловил себя на том, что смотрит на знакомую позицию, как на ребус с другой планеты. Связь между глазами и пониманием давала сбой. Нейроны, выстроенные в безупречные логические цепочки за десятилетия, вдруг отказывались проводить сигнал. Вместо молниеносного озарения приходилось медленно, с трудом, как школьник, перебирать варианты. А секундомер безжалостно тикал.

И всё же, иногда наступали светлые промежутки. Он выиграл две партии в клубном чемпионате, блеснув комбинационным зрением. На мгновение показалось, что кошмар отступает. Это была иллюзия.

Важный отборочный матч турнира претендентов. Противник – молодой, голодный, талантливый Давид Меликян. Александр всегда побеждал его легко, играя почти, что с отеческим снисхождением. Перед партией он чувствовал себя собранным, даже острым. Первые ходы прошли в его фирменном позиционном стиле – тихая, глубокая подготовка.

А потом случился «провал».

Это был не приступ забывчивости. Это было иное. Мозг, этот идеальный инструмент, просто… отключился. На ровном месте. В абсолютно знакомой, тысячу раз разыгранной в уме позиции в «итальянской партии» шашек, Александр Горский, гроссмейстер, эрудит, последний рыцарь, сделал ход, который сделал бы начинающий на первом уроке. Ход, нарушающий базовый принцип развития, ход, который оставлял простую шашку под несложным, очевидным боем.

Он протянул руку, передвинул шашку и лишь через долю секунды осознал, что натворил. Рука повисла в воздухе. Весь зал замер в недоумении. Соперник поднял на него взгляд – не с торжеством, а с искренним изумлением и даже испугом. Это длилось вечность. Затем Давид, покраснев, сделал взятие. Механически.

Дальше партия была формальностью. Александр играл автоматически, на автопилоте, который еще работал. Он проиграл. Не красиво, не в борьбе, а по-идиотски, по-детски, с позором.

После окончания партии он молча встал, кивнул сопернику и судье, и вышел из зала. Не в уборную, где можно было бы столкнуться с кем-то, а прямо на улицу, в промозглый московский вечер. Он шел, не чувствуя холода, не замечая города. В ушах стоял тот самый тикающий секундомер, отсчитывавший теперь не время решения этюда, а время до следующего провала. И самый страшный вопрос, который обжигал изнутри, был не «почему я это сделал?», а «что, если в следующий раз я забуду, как меня зовут?»

Он вернулся домой глубокой ночью. В кабинете, при свете одной настольной лампы, он открыл третью тетрадь. Его рука дрожала. Он взял перо и вывел, с сильным нажимом, почти продавив бумагу:

«Сегодня я перестал быть Александром Горским. Я стал тем, кто наблюдает, как Александр Горский рассыпается. Ошибка была не на доске. Ошибка – в фундаменте. Трещина прошла через разум. Завтра начну искать врача. Невролога. Это должно остаться здесь. Никто не должен знать. Пока».

Он закрыл тетрадь, спрятал ее в сейф вместе с другими. Сейф был старый, тяжелый, с кодовым замком. Код – комбинация из дат его трех самых значимых побед. Он щелкнул дверцей. Звук был похож на звук захлопывающейся ловушки.