Читать книгу Откат - Сергей Кузнецов - Страница 2

Воздух в комнате был плотным, пропитанным жаром чужого тела и запахом болезни. Он въедался в дешёвые обои и старую мебель – фон их заточения. Артём снова горел. Ненадёжное средство, вырвавшее его из комы, теперь мучило хаотичным, лихорадочным циклом: бросало из жара в озноб с жестокой методичностью. Он дёрнулся на полу, и глухой стон сорвался с его пересохших губ.

Катя оторвалась от пыльного узора на линолеуме. Его тело выгибалось, мышцы сводило судорогой, а по вискам, оставляя тёмные дорожки на пепельной коже, катился крупный пот. Бред выталкивал наружу обрывки фраз – не мольбу, а призраков его прошлой жизни.

– Волк… сектор три… чисто… – шёпот был рваным, но даже в нём слышался металл приказа. – Контакт на одиннадцать…

Катя смотрела на него с оценочной отстранённостью. Жалость сгорела дотла где-то на пути сюда, в этой вонючей «копейке». Он был не человеком. Инструментом. Сломанным, перегретым, но единственным, что у неё остался. Её задача – перезапустить его систему. Или извлечь последнюю полезную деталь, прежде чем он превратится в хлам. Она поднялась, чувствуя, как ноют мышцы после тех бесконечных пролётов, по которым она волокла эту стокилограммовую тушу. Нужно сбить температуру.

Она прошла в смежную комнатку – кухню-кладовку. Встроенный шкаф пахнул нафталином и старьём. Внутри, на полке, лежала стопка пожелтевшего белья и одинокая серая футболка, застиранная до полупрозрачности. Полотенец не было. Катя взяла футболку. Вернувшись, она вцепилась в ветхую ткань и с силой дёрнула. Резкий треск резанул тишину. Катя застыла, вслушиваясь. Дом молчал, поглощённый дрёмой спального района. Она разорвала футболку на несколько длинных полос.

В ванной из крана текла тонкая, ржавая струйка. Ледяная. Ломило пальцы. Катя смочила один из лоскутов и склонилась над ним. Воздух вокруг его тела был густым, удушливым – пар лихорадки и спирта, которым она вчера заливала рану. Этот едкий дух, запах распада и болезни, стал воздухом, которым они дышали. Она начала обтирать его горячую кожу. Движения выверенные, механические. Она не ухаживала за больным. Она охлаждала механизм. Рука с тряпкой скользила по его груди, шее, лицу, стирая пот и оставляя влажные, быстро испаряющиеся следы.

Её рука двигалась по карте его шрамов. Вот старый, белый рубец под рёбрами – нож. Вот рваная отметина на плече – пуля вырвала кусок плоти, оставив вмятину в мускулатуре. Свежие ссадины багровели на фоне старых ран. Она читала эту карту без отвращения, без жалости.

Она была хозяйкой этого тела, этого архива боли. Владела им не как женщина мужчиной, а как тюремщик – заключённым. Как механик – сломанной машиной. Эта власть была единственной, что имела значение.

Пустой желудок скрутило спазмом. Последний раз она ела… вчера. Ту сухую галету в гараже. Руки мелко дрожали. Она поднялась, и зрение на миг поплыло. Если она упадёт, они оба сдохнут здесь. Он – от заражения, она – от голода. Простая, уродливая арифметика.

На кухне, в том же шкафу, нашёлся пакет дешёвой лапши и пузатая банка армейской тушёнки без этикетки. Ресурс. Она нашла старый чайник, налила ржавой воды и поставила на конфорку. Щелчок плиты, шипение огня – звуки мирной жизни, неуместные здесь.

Пока вода закипала, она вскрыла банку. Нож соскользнул по жирной крышке, едва не полоснув по пальцам. Пахнуло густым, пряным холодцом. На поверхности застыл толстый, мутный слой сала. Она подцепила его ножом и без отвращения отправила в рот. Жир растаял на языке, давая немедленный, тяжёлый прилив энергии. Когда чайник закипел, она залила лапшу, подождала три минуты, а затем вывалила в контейнер несколько кусков студенистой тушёнки.

Ела стоя, у окна, спиной к нему. Быстро, жадно, почти не жуя, заталкивая в себя безвкусную, горячую массу. Пластиковая вилка царапала стенки контейнера. Взгляд скользил по двору: старухи у подъезда, дети на качелях, серый, как цемент, пейзаж окраины. Он, привыкший к мраморным стейкам и виски тридцатилетней выдержки, сейчас лежал там, и его жизнь зависела от этой жалкой лапши. От неё. Она была его единственным источником энергии, его функцией выживания.

Мысль не вызвала даже тени улыбки. Это было другое. Тяжёлое, тусклое, как ржавчина. Удовлетворение. Чувство восстановленного баланса. Власть была этим теплом в животе. Топливом для её механизма. Жри, сука. Теперь ты от этого зависишь. Она доела всё, выскребла вилкой остатки желе. Только тогда она обернулась.

Он лежал неподвижно. Её взгляд упал на раскрытый ноутбук. Она подошла, нажала на клавишу. Экран не загорелся. Батарея, примотанная к проводам по его последней бессвязной инструкции, окончательно села. Ноутбук был мёртвым пластиком. Титановый кейс рядом – его саркофаг. Без него, без его памяти, все эти гигабайты компромата были безмолвным грузом. Её зависимость от него стала абсолютной. Она была его тюремщиком, его богом. Но он, даже в беспамятстве, оставался её единственным ключом. Дыхание застряло в горле.

В ситуационном центре «Алмаз-Капитал» воздух был пересушен и отдавал озоном от перегретых серверов. На огромном мультиэкранном дисплее пульсировала тактическая схема Москвы. Двенадцать зелёных «нор» Бетона. Пять уже сменили цвет на красный. «Проверено. Пусто». Время утекало. Сергей Волков стоял, его ладони вцепились в края стальной консоли, и эта собранность была страшнее любой суеты.

За его спиной возник молодой аналитик Паша. Его руки сжимали планшет так, что побелели костяшки.

Паша сделал шаг ближе и сдавленно выдавил:

– Сергей Иваныч…

Волк не обернулся.

– Говори.

– Я прогнал файл «Норы_Бетона»… с учётом его состояния. Ранение тяжёлое… Система выдаёт низкую вероятность, что он будет двигаться к центру. Инстинкт требует залечь на дно. Подальше от всех. Где его точно не будут искать. Мы зря тратим время на эти квартиры. Это ловушки. А вот старые лёжки… из резервного списка… та, на окраине…

Волк медленно повернулся. Его глаза были пустыми.

– Не говори ерунды, – отрезал он. Паша съёжился. – Я знаю его лучше, чем любая твоя машина. Он ранен. Он в ярости. Он пойдёт туда, где можно залатать дыры и выйти на связь. Где есть подобие комфорта. Он боец, а не крыса.

– Но, Сергей Иваныч, с ним же девчонка…

– Тем более! – резко оборвал его Волк. – Он никогда бы не потащил её в ту помойку. Он прагматик. Он действует по старым схемам, потому что они работают. И потому что он захочет показать ей, кто он такой. Даже при смерти. Он потащит её туда, где есть остатки его мира, а не в эту дыру в Бирюлёво. Это вопрос эго.

Волк отвернулся.

– Все силы – на перехват по выездам. Проверить все каршеринги. И группу «Север» – на последнюю квартиру на Патриарших.

– Слушаюсь.

Время сжалось в тягучую массу, отмеренную приступами его озноба. Когда Артём снова затих, Катя начала обыск. Инвентаризацию.

Кухня. Пачка слипшихся макарон. Банка горошка со вздувшейся крышкой – яд. Половина пачки окаменевшей соли. В холодильнике, который гудел, но не морозил, – пустая бутылка из-под кефира и сморщенный лимон. Схрон не был рассчитан на долгую осаду.

Ванная. Засохший кусок хозяйственного мыла, пахнущий щелочью. Одноразовый станок с ржавым лезвием. Она попыталась отмыть въевшуюся грязь, запекшуюся кровь под ногтями. Мыло едва пенилось. Чистоты больше не будет.

Вернувшись в комнату, она принялась за старый письменный стол. Внутри – пыль и дохлый таракан. Но под стопкой пожелтевших газет «Советский спорт» за 1986 год её пальцы наткнулись на пачку «Явы» и дешёвую пластиковую зажигалку. Она не курила. Но забрала их. Это был не табак. Это был огонь. Инструмент.

Она закончила обыск и села в продавленное кресло. Квартира была абсолютно безликой. Ничего личного. Только голый функционал. Нора. Идеальное место, чтобы отлежаться, раствориться в шуме окраины и снова уйти в ночь.

И тут сознание, измотанное голодом и напряжением, подкинуло ей воспоминание о том, как они сюда попали. Ступенька за ступенькой. Его тело билось о бетонные края – глухие удары и шорох ткани. Мышцы горели. На каждом пролёте она останавливалась, роняя его на грязный пол. Подъезд пропах мочой и мусоропроводом. Третий, пятый этаж. Двенадцатый. Она уже ничего не соображала. Сознание ушло, оставив только сухой, ритмичный инстинкт, который гнал её вперёд: поднять, тащить, упасть.

– Сектор чист. Группа на исходной. Огонь на поражение.

Это был не бред. Это была его прошивка, его суть, прорывавшаяся наружу. Машина, которая даже в сломанном состоянии продолжала выполнять программу.

И тут он произнёс её имя.

Тихо. Ясно.

– Катя…

Она замерла.

Но он продолжил. Тем же ровным, приказным тоном.

– …ключ у неё. Забрать ключ. Устранить.

Слово упало в тишину как приговор. Устранить. Не убить. Устранить. Холодный, функциональный термин. Она была не человеком. Она была проблемой. Переменной в уравнении, которую нужно обнулить.

Она смотрела на его неподвижный силуэт. Это говорила его суть. В самой глубине его операционной системы она всё ещё была целью. Угрозой. И её власть над ним – лишь тонкая плёнка льда над его инстинктами.

Сон ушёл безвозвратно. Осталась только пустота и режущая ясность мысли. Она поднялась с кресла. Теперь она была часовым. Подошла к тайнику у плинтуса. Поддела ноготь, отогнула картонку. Внутри, в пыльном углублении, лежали пачки денег и пистолет Макарова.

Пальцы сомкнулись на холодной, рифлёной рукоятке. Тяжёлый. Власть. Окончательная. Она достала его, проверила обойму. Полная. Одним отточенным движением, которому он сам её научил, дослала патрон в патронник. Сухой металлический лязг. Поставила на предохранитель. Тугой щелчок. Готов.

Она вернулась в кресло в дальнем, тёмном углу. Села и положила пистолет себе на колени, ощущая, как тяжесть стали обжигает сквозь ткань брюк. Взгляд был прикован к тёмному силуэту на полу. Она не смотрела, она наблюдала.

Всю оставшуюся ночь она просидела так. Неподвижно. Не смыкая глаз. Вслушиваясь в ритм его дыхания, в каждый шорох за дверью. Она стала частью этой квартиры, её системой безопасности. Это была её первая вахта. Она больше не была жертвой. Не была сиделкой. Она была стражем. Охраняла свою тюрьму от мира, а своего единственного, смертельно опасного заключённого – от самого себя.

Утро пришло нехотя. Голова была тяжёлой, но мозг работал с лихорадочной ясностью. Катя подошла к окну, держась в тени.

Двор жил обычной жизнью: мамаши с колясками, пенсионеры, дворник. Всё до тошноты нормально. И эта нормальность казалась самой большой угрозой. А потом она её обнаружила.

Вчерашняя старуха. Из лифта. Сидела на лавочке прямо напротив их подъезда. На самой открытой, залитой солнцем. Не вязала, не читала. Просто сидела и смотрела. Пристально, не мигая. Прямо на их окна на четырнадцатом этаже.

Катя замерла. На секунду их взгляды встретились через сто метров пустоты. Старуха не отвернулась. На её морщинистом лице не было любопытства. Выцветшие глаза смотрели неотвратимо, с мёртвой хваткой. Взгляд, острый, как осколок стекла.

Катя резко отшатнулась от окна, словно солнечный свет, падавший с улицы, обжёг её. Это не паранойя. Она наблюдала, ждала. Внешний мир был не спасением, а ещё одной клеткой. И у этой клетки был свой надсмотрщик.

Два часа она не отходила от окна. Старуха не уходила. Сидела, как истукан. Катя чувствовала себя насекомым под лупой. Воздух в квартире, казалось, загустел. Артём всё так же метался в бреду.

Внезапно тишину разорвал удар.

Не звонок. Стук. Три сухих, настойчивых удара костяшками с силой вонзились в тишину.

Катя замерла. Рука инстинктивно метнулась к поясу, где был заткнут пистолет. Пальцы сомкнулись на рукоятке.

Второй удар был не стуком – он был требованием. Короткий, жёсткий, как удар молотка по гвоздю.

Затем голос. Он прорвался сквозь обивку, негромкий, но отчётливый. Официальный. Уставший.

– Полиция! Откройте! Соседи на шум жалуются.

Ложь. Она поняла это мгновенно. Ночью была мёртвая тишина. Никакого шума. Это предлог. Дешёвый предлог, чтобы заставить их открыть. Это она. Старуха. Позвонила, наплела что-то участковому, лишь бы он пришёл, лишь бы заглянул внутрь. Стены бетонной коробки сомкнулись вокруг них.

Она не двигалась. Стояла у стены, в мёртвой зоне глазка, и не дышала. Пистолет в руке, снят с предохранителя, ствол смотрит в сторону двери. Мысли остановились, уступив место холодному инстинкту. Их единственным оружием была тишина.

Участковый постучал ещё раз, с раздражением. Он резко тряхнул дверную ручку, словно проверяя её на прочность. Замок был заперт на внутреннюю задвижку.

– Есть кто дома? Откройте, полиция! – в голосе появилась угроза.

Тишина. Она стала такой плотной, что Катя слышала, как скрипит под её весом старый линолеум.

Он ждал. Десять секунд. Тридцать. Минуту. Она слышала, как его тяжёлое, раздражённое дыхание пробивается сквозь дверь, а обувь скрипит по шершавому бетону. Он был один. Отрабатывал рутинный вызов от сумасшедшей бабки. Ему нужно было либо ломать дверь, на что не было оснований, либо уйти.

Она услышала удаляющиеся шаги. А затем тихий, скрипучий голос соседки, донёсшийся даже сквозь дверь.

– Я ж говорила, неладное там, товарищ лейтенант… Я ж видела…

Шаги затихли. Угроза миновала. Пока.

Катя медленно выдохнула. Рука с пистолетом опустилась. Она прислонилась лбом к холодной стене. Посмотрела на неподвижное тело на полу. На человека, который был её билетом в ад и её единственной надеждой.

Они были в ловушке. В бетонной коробке на краю города. И теперь у этой ловушки был смотритель. Внимательный. Терпеливый. И голодный.