Читать книгу Откат - Сергей Кузнецов - Страница 6

Утро двадцать второго июля началось не с рассвета, а с тихого, нарастающего воя.

Катя не просто сидела – она впечатала себя в кухонный стол, подавшись вперёд, словно пыталась пробить головой маленький экран старого нетбука. Мир за дисплеем исчез: осталась только лихорадочно мигающая точка светодиода. В душной кухне воздух сгустился в обжигающее, липкое марево, пахнущее консервированным жиром и плавленым кремнием. В тишине стоял один звук – низкий, пронзительный визг, который, казалось, исходил не от вентилятора, а прямо из её воспалённого затылка.

На экране ползла тонкая синяя полоска. Копирование файлов. Последний, самый важный рывок. Она игнорировала красную иконку батареи, которая уже не мигала, а горела ровным, обречённым светом. Игнорировала сухость во рту и ноющую боль в затёкшей спине. Существовала только эта полоска, медленно пожирающая белое пространство. Девяносто пять процентов. Девяносто шесть.

«Давай, давай, сука, давай же…» – шептали её губы беззвучно. Все силы уходили на то, чтобы взглядом подталкивать упрямые проценты. Она уже видела это. Видела, как вставляет флешку в другой компьютер, как открывает папку, как получает доступ к оружию, которое позволит ей не просто выжить – диктовать условия. Это был почти физический голод, острее спазма в желудке. Голод по контролю.

Девяносто семь. Кулер взвыл на новой, пронзительной ноте. На экране, перекрыв заветную полоску, всплыло системное окно. «Внимание! Критически низкий уровень заряда батареи. Подключите источник питания».

– Пошёл к чёрту, – прошипела она и с остервенением ударила по тачпаду, смахивая предупреждение. Иррациональный, злой жест. Попытка выиграть ещё несколько секунд, словно можно обмануть физику силой своей ненависти.

Полоска дёрнулась. Девяносто восемь процентов. Замерла.

Катя подалась вперёд, почти касаясь лбом экрана, словно могла влить в мертвеющую машину остатки собственной энергии. Вой кулера и гул в её ушах слились в одну монотонную, удушающую частоту. Она видела пылинки, застывшие в косом утреннем луче, пробивающемся сквозь грязное стекло, и чувствовала липкий пот на шее.

Экран моргнул. И погас.

Не было ни щелчка, ни вспышки. Просто чернота. Мгновенная, абсолютная. Вой кулера оборвался. Навалившаяся тишина оглушила, заложила уши, как при резком перепаде давления.

Все её натянутые мышцы вдруг обмякли, налились тяжестью. Она смотрела в чёрный прямоугольник, который теперь отражал её собственное бледное, измученное лицо с тёмными провалами глаз. Видела там растерянность, неверие.

Прошла секунда. Две.

Судорожный, неверящий вдох царапнул лёгкие. Пальцы, будто чужие, рванули на себя флешку из USB-порта. Она уставилась на маленький кусок синего пластика, будто могла увидеть на нём свои девяносто восемь процентов триумфа. Но он был просто пластиком. Пустым. Мёртвым.

Руки начали мелко, неконтролируемо дрожать. Это была не слабость. Это была ярость, ищущая выход и не находящая его. Она с силой впечатала палец в клавишу включения, пытаясь продавить в мёртвом пластике дыру, заставить его работать силой чистого отчаяния. Нетбук превратился в бесполезный кусок металла.

Её триумф, такой близкий, почти осязаемый, превратился в ничто. Она сидела в оглушающей тишине, наедине со своим провалом. Почувствовала, как немеют пальцы, как тело становится чужим, безвольным.

– Проблемы, Ястреб?

Голос раздался из самого тёмного угла комнаты, где на полу, прислонившись к стене, сидел Артём. Это был не вопрос. Диагноз. Голос тихий, лишённый интонаций, но нёс в себе такой вес, что казался физическим давлением. Он заставил её напрячься, невольно подчиняясь, заставил признать его присутствие, которое она так старательно игнорировала последние часы.

Катя не обернулась. Продолжала смотреть на чёрный экран, на своё отражение.

– Всё под контролем, – выдавила она.

Слова должны были прозвучать холодно и уверенно, но сорвались с губ натянутым, сдавленным скрипом. Ложь была слишком очевидной, слишком жалкой. Тишина в ответ была хуже любого упрёка. Она длилась ровно столько, чтобы ложь успела сгнить в воздухе между ними.

А потом он снова заговорил. Так же тихо, с медицинской, расчленяющей точностью.

– Сначала ритм был сдержанным. Как чёткий, деловой пульс. Ты работала. Потом он внезапно участился, сбился с такта. Ты нашла что-то. Затем резко ударила по тачпаду, трижды, с отчаянием. Система выдала ошибку или предупреждение. А потом оборвался гул кулера.

Он сделал паузу, давая каждому слову впиться в неё.

– Как и твой план.

Катя замерла. Дыхание перехватило. Каждый его слог отзывался коротким, болезненным спазмом где-то под рёбрами. Он не просто слышал. Он анализировал. Он лежал там, в темноте, раненый, беспомощный, и строил в голове полную картину её действий, реконструируя её триумф и провал по одним лишь звукам. Он не спал – он разбирал тишину на составляющие, выжидая.

Голова повернулась медленно, неохотно, словно шейные позвонки спеклись. Их взгляды встретились через всю комнату. Его зрачки были сужены, фиксируя и препарируя её реакцию. Он не злорадствовал. Он ставил диагноз. Смотрел на неё не как на женщину или врага, а как на сломанный инструмент. Видел её отчаяние, панику, ярость. Видел трещину в её новой броне.

Опорный пункт полиции в Чертаново дышал казённой тоской: воздух был густ от дешёвого табака, остывшего кофе из пластиковых стаканчиков и кислого запаха пропотевшей формы. Участковый уполномоченный, старший лейтенант Маслов, ввалился в свой кабинет и мешком осел на стул, который глухо застонал. Он только что вернулся с вызова – очередная пьяная поножовщина в коммуналке. В лёгких всё ещё стоял липкий привкус перегара и валокордина. Всё, чего он хотел, – это горячего, крепкого чая и чтобы телефон молчал хотя бы час.

Его стол утопал в бумагах. Рапорты, протоколы, отказняки – это дерьмо никогда не кончалось. Он с усилием провёл ладонью по лицу, словно смахивая налипшую чужую безысходность. Взгляд наткнулся на ярко-жёлтый стикер, приклеенный к монитору. Три слова, нацарапанные вчера его же рукой, теперь казались приветом из другой, ещё более утомительной жизни. «Петрова А.П. Бирюлёво. Прокуратура!!!». Три восклицательных знака, поставленные в момент особого раздражения.

Он сорвал бумажку, скомкал и швырнул в переполненную урну. Забыть. Забить на эту сумасшедшую старуху с её биноклем и теориями заговора про наркоманов-убийц в квартире напротив. У него висяков на два года вперёд, а он должен тратить время на бредни выжившей из ума пенсионерки.

Он уже потянулся к электрическому чайнику, но остановился. Перед глазами встало лицо Антонины Павловны. Не лицо даже, а её пронзительный, визгливый голос, способный, казалось, просверлить бетон. И одно слово, которое она повторяла с наслаждением мазохиста. «Прокуратура».

Маслов знал таких. Особый тип людей, для которых жалоба была формой существования. Они писали везде: в управу, в префектуру, в мэрию, в спортлото. И в прокуратуру. И каждая такая жалоба означала для него недели объяснительных, служебных проверок и выговоров от начальства за «формальное отношение к обращениям граждан».

Выдох, полный осознания, что его опять поимели, вырвался из груди. Он поднялся, натягивая китель на уставшие плечи.

– Саня, поехали, прокатимся, – бросил он напарнику, молодому сержанту, дремавшему за соседним столом. – Нужно одну сумасшедшую успокоить. А то она нам всем жизнь в ад превратит.

Напарник застонал, не открывая глаз.

– Опять к этой ведьме в Бирюлёво? Старлей, может, ну её? Скажем, были, а её дома нет.

Маслов покачал головой. Он уже пробовал. Не сработало. Она позвонила через час и устроила скандал.

– Не прокатит. Она из квартиры не выходит, у неё там наблюдательный пункт. Поехали. Чем быстрее съездим, тем быстрее вернёмся.

Ржавая, неповоротливая патрульная «Лада», приведённая в движение упорством одной старухи, чихнув выхлопом, выкатилась со двора опорного пункта и взяла курс на Бирюлёво.

Прошло несколько часов. Воздух в квартире стал плотным, вибрирующим от сдерживаемого напряжения. Катя сидела на полу у окна, Артём – в своём углу. Они не разговаривали, не смотрели друг на друга, но каждый ощущал присутствие другого как физическое давление.

Вдруг эту тишину нарушил громкий, урчащий звук. Из живота Кати. Предательский, громкий, унизительный. Она замерла, надеясь, что он не услышал. Но его слух, обострённый неделями неподвижности, не упустил ничего.

Он нарушил молчание первым. Голос прозвучал ровно, безэмоционально.

– Ты не ела со вчерашнего дня. Мозг не будет работать без топлива.

Катя ничего не ответила. Молча поднялась, подошла к столу, где в пакете лежали остатки их припасов. Последняя банка тушёнки. Взяла нож, подцепила крышку. Рывок, и металл поддался с жалобным, визгливым скрежетом. Запах консервированного мяса и жира ударил в нос, вызывая приступ тошноты и одновременно – голодный спазм в желудке.

Она нашла в шкафу две щербатые металлические миски. Вывалила содержимое банки. Куски серого мяса в застывшем жёлтом жире. Она не делила поровну. Действовала инстинктивно, по новому закону их мира. В его миску положила чуть больше жира – калории для восстановления. Себе оставила больше мяса – белок для работы мозга.

Оба это заметили. Он – по тому, как она наклонила банку. Она – по его взгляду, на мгновение замершему на её руках. Но оба промолчали.

Она поставила его миску на пол рядом с ним, на безопасном расстоянии. Свою взяла и села напротив, у противоположной стены. Достала две ложки. Одну бросила ему. Она звякнула о бетонный пол.

Они ели. Быстро, жадно, по-звериному. Не глядя друг на друга, но ощущая каждый звук, издаваемый противником. Чавканье, скрежет ложек по металлу, тяжёлое дыхание. Это была не трапеза. Это был ритуал. Молчаливое подписание временного пакта о ненападении, скреплённого общей нуждой. Они были врагами, запертыми в одном окопе, и сейчас окоп требовал пополнить силы перед следующей атакой.

Когда Катя убирала пустые миски, она заметила, как он незаметно, одними мышцами, напряг живот, а на виске блеснула испарина.

После еды тяжёлая, сытая апатия опустилась на квартиру. Секунды цеплялись друг за друга, отказываясь складываться в минуты. Чтобы не смотреть на него, чтобы не думать о мёртвом нетбуке, Катя подошла к окну. Одним пальцем осторожно отодвинула край грязной, выцветшей шторы.

Двор.

Она смотрела на него, как на картину из другой жизни. Типовой московский двор, зажатый между серыми панельными монстрами. Детская площадка с облупившейся краской. Ржавые гаражи-ракушки. Ряды припаркованных машин. Всё было серым, унылым, но в этом была жизнь. Настоящая, скучная, нормальная.

Тишину прорезали глухие, упругие шлепки.

Её взгляд нашёл источник. Во дворе, перекинув через металлическую перекладину старый ковёр, стоял мужчина в растянутых трениках и методично выбивал из него пыль пластиковой хлопушкой. Каждое его движение было выверенным, неторопливым. Он был полностью поглощён этим простым, земным занятием.

Этот звук пах детством, дачей, весенней уборкой, когда отец точно так же выбивал ковры, а в воздухе стоял запах пыли, талого снега и молодой листвы. Он пах безопасностью. Скукой. Той самой жизнью, где самой большой проблемой была невыученная контрольная. Жизнью, в которой она была просто Катей, а не Ястребом.

Она стояла и смотрела, как из ковра с каждым ударом вылетают маленькие серые облачка. Загипнотизированная этим бессмысленным и полным смысла ритуалом. Где-то там, за окном, люди продолжали жить. Выбивать ковры, ходить в магазин, ругаться с соседями. А она была здесь, в этой бетонной коробке, с убийцей, который был её единственной связью с реальностью.

Мужчина закончил, встряхнул ковёр в последний раз, перекинул его через плечо и пошёл к своему подъезду. Звук прекратился.

Катя отпустила штору. Комната снова погрузилась в полумрак. В нос ударил резкий запах антисептика от его повязок и привкус консервированного жира во рту. Она вернулась.

Вечер принёс с собой прохладу и новую решимость. Отчаяние сгорело дотла, оставив после себя лишь стерильную, рабочую ясность. Катя сидела за столом перед мёртвым нетбуком. Она больше не пыталась его включить. Приняла его смерть. Теперь нужно было работать с тем, что осталось в её голове.