Читать книгу Обнал - Сергей Кузнецов - Страница 5

Катя разлепила веки. Щека отклеилась от стола, от липкого пятна остывшего кофе. Она выпрямилась. Позвонки хрустнули сухо, словно перетёрли песок. В горле першило от кислого привкуса вчерашней ночи и въевшейся в кости усталости. Воздух был плотным, пропитанным запахом горелого масла и его едкого пота. Комната встретила её стерильным, выхолощенным порядком, который она не наводила. Это сделал он – не из заботы, а чтобы восстановить контроль над последней подвластной ему территорией. Он уже стоял у плиты, спиной к ней. Широкая, напряжённая спина была красноречивее любых слов: он двигался всё ещё скованно, но уже без хрупкости первых месяцев.

Он молча поставил перед ней тарелку. Яичница. Один желток растекся и запёкся уродливым пятном – он готовил левой рукой. Запах горячего жира и соли ударил в нос, но она заставила себя смотреть только на это рваное, спекшееся пятно, чтобы не поддаться тошноте. Она взяла вилку. Еда – топливо, а их война требовала топлива. Он сел напротив. В наступившей тишине скрежет вилки по фаянсу, звук его глотка, её собственное дыхание – всё казалось оглушительным. Они получили деньги. Десять биткойнов – капля в море, вырванная из чужой артерии. Первая часть плана была выполнена, и теперь они остались наедине друг с другом. Он ел быстро, методично, не глядя на неё, но она чувствовала его взгляд кожей.

Потом начался звук. Раздражающий, тонкий скрежет ножа о тарелку. Артём пытался намазать масло на кусок чёрного хлеба левой рукой. Правая, предавшая его, лежала на колене под столешницей. Левая рука его не слушалась. Масло крошилось, нож соскальзывал. Скрежет повторялся. Катя смотрела на его пальцы, сжимавшие рукоять так, что костяшки побелели. Он боролся не с маслом. Не выдержав, она протянула ладонь через стол.

– Дай сюда.

Её голос прозвучал ровно. От этого простого предложения он так резко втянул воздух, что звук его вдоха был единственным в комнате. Он не ответил, только замер, а на шее вздулись жилы. В этой паузе она просто взяла нож из его пальцев. Сопротивления не было. Она быстро, двумя точными движениями, намазала масло на хлеб, положила сверху кусок сыра и пододвинула тарелку обратно. Он смотрел на неё, не моргая. На мгновение его зрачки сузились в точки, взгляд опустел. Она узнала этот взгляд. Ненависть. Но сейчас в ней не было страха, только глухая, бесконечная усталость. Она отвела взгляд первой. Завтрак продолжился под скрип вилок. После еды она молча убрала посуду и вернулась к ноутбуку – вскрывать гнойники чужих жизней. Артём, оставшись без дела, подошёл к шкафу и достал тяжёлую деревянную коробку с разобранным пистолетом.

Детали «Глока» глухо стукнулись о плотную, впитавшую масло ткань. Воронёная сталь вбирала скудный свет лампы, раскладываясь на составляющие: затвор, рамка, ствол, возвратная пружина. Он сел за стол, отодвинув в сторону стопку её распечаток, чтобы освободить себе место. Катя, поглощённая мерцающим экраном, казалось, не замечала ничего. Она стала его мозгом, его голосом, проникающим через телефонные линии. Но кем стал он?

Он прикасался к металлу, пытаясь вернуть себе ощущение власти. Левая рука работала, подчиняясь мышечной памяти, вбитой в нервные окончания. Части с лёгким трением скользили в пазы. Металл послушно ложился на место, и это успокаивало. Ритмичные, точные движения вытесняли из головы навязчивый скрежет ножа. Он чувствовал, как возвращается прежний он. Он бросил короткий взгляд на Катю. Она не смотрела. Сидела, чуть ссутулившись, лицо освещал лишь холодный свет монитора. Это задело его сильнее, чем он ожидал. Она не видела его триумфа.

И тогда он решил. Он соберёт пистолет на время. Обеими руками. Доказать. Не ей – себе. Мышцы на его шее натянулись как канаты. В голове щелкнул таймер.

Движения поначалу были быстрыми, отточенными. Пальцы левой руки и правая, работавшая по памяти, двигались синхронно. Затвор встал на направляющие. Ствол вошёл в окно затвора. Всё шло гладко. Но потом наступил черёд возвратной пружины – мелкой детали, требующей почти хирургической точности. И здесь его нервы сдали. Тремор начался где-то глубоко в груди, как толчок неисправного мотора, и вырвался наружу – в правой кисти. Она мгновенно превратилась в деревянную колодку, неспособную к точной работе.

Возвратная пружина, которую он пытался удержать, выскользнула, и, звякнув о столешницу, с весёлым звоном упала на пол, закатившись куда-то под стол. Он замер, глядя на свои опустевшие пальцы. За грудиной нарастал обжигающий спазм. Глубоко вдохнув, он попытался подавить приступ глухой ярости. Медленно, с трудом сгибаясь, он опустился на колени и начал шарить рукой по пыльному полу. Нашёл. Упругая сталь. Он поднялся, выпрямился.

Он попробовал снова. Лоб стал влажным, капля пота стекла по виску. Он зажал пружину, стараясь контролировать каждое движение, но от напряжения тремор только усилился. Пальцы не слушались, онемели. Он не мог попасть направляющим стержнем в крошечное отверстие. Не мог. Простейшая задача, которую он раньше выполнял с закрытыми глазами, оказалась невыполнимой. Он снова уронил пружину. Она осталась на столе. Он смотрел на неё, на свои дрожащие руки, на этот маленький кусочек стали. Он проиграл. Не Ташаеву. Собственному телу.

Звук упавшей детали. Последовавший за ним сдавленный, звериный рык заставил Катю оторваться от экрана.

Он стоял у стола, опираясь на него обеими руками. Спина напряжена, вокруг него на промасленной тряпке рассыпаны детали пистолета. Предплечья, удерживающие стол, напряглись добела. По напряжённой шее стекала капля пота.

В этот момент он не был «Бетоном». Лишь сломленный человек. Ни злорадства, ни жалости. Только отстранённое осознание: он – слабое звено.

Её разум, натренированный на поиске уязвимостей, работал без сбоев. Сочувствие – оскорбление. Игнорирование – пренебрежение. Оставалось одно: прямое действие. Она поднялась. Сделала шаг к нему. Он не поднял головы, но она знала, что он почувствовал её приближение. Она остановилась в метре.

– Дай, я попробую. У меня пальцы тоньше.

Она сказала это тихо, отчётливо, подчёркнуто нейтральным тоном. Простое, практичное предложение. Решение проблемы. Но для него эти слова прозвучали как приговор. Как эпитафия на могиле того, кем он когда-то был. Голова его вскинулась резко. Лицо застыло, черты заострились. Живыми остались только глаза – в них не было ничего. Она сделала ошибку. Стратегическую. Но не отступила. Стояла и ждала. Дышать стало нечем.

Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах гаснет фокус, уступая место слепой ярости. Её слова сработали как детонатор. Он издал низкий, гортанный вой и сгрёб со стола всё, что на нём было. Детали пистолета. Промасленная тряпка. Его унижение. Всё с грохотом полетело на пол.

Он резко повернулся к ней. Его лицо было искажено такой ненавистью, какой она не видела даже в Москве.

– Ты?! Ты теперь всё можешь?!

Голос оборвался хрипом. Он шагнул к ней. Она инстинктивно отшатнулась. Поздно. Его левая рука впилась в её плечо мёртвой хваткой. Он резко встряхнул её. Она не закричала, не сопротивлялась; мышцы мгновенно окаменели. Он отшвырнул её в сторону. Она рухнула на пол. Резкая боль в бедре, ударившемся об угол стола, выбила воздух из лёгких.

Он не смотрел на неё. Развернувшись, двумя быстрыми шагами пересёк комнату. Дверь не просто захлопнулась – она ударилась о косяк с таким грохотом, что дом сотрясся, в окнах зазвенели стёкла, а с балок на потолке посыпалась древесная пыль.

Несколько минут Катя лежала на полу, не двигаясь, просто дышала. Рваный вдох отдавался глухим стуком в висках, боль в бедре пульсировала. Она прислушивалась к затихающим в снегу шагам. Хруст. Хруст. Затихли. Он ушёл. Катя выпустила сдавленный воздух. Встала, опираясь на стол, и осмотрела комнату. Хаос. По полу были разбросаны чёрные, блестящие детали его оружия – его сломанной гордости.

Она не плакала. Слёзы были бы слабостью, а слабость – смертью. Она опустилась на колени и начала собирать детали. Затвор. Рамка. Ствол. Они пахли оружейным маслом и его потом. Она находила их в самых неожиданных местах – под креслом, у камина. Пружина закатилась под ковёр. Нашла и её. Её пальцы работали с безжалостной, отстранённой точностью, фиксируя место каждой детали.

Когда последняя деталь была найдена, она села за стол. На то самое место, где он потерпел своё унижение. Разложила части. Её пальцы, тонкие и длинные, дрожали, но она заставила их подчиниться. Начала сборку. Пальцы, сперва неуклюжие, вспоминали вес воронёной стали, правильное усилие, глухой стук сопряжения. Запах оружейного масла щекотал ноздри. Она не думала, она действовала рефлекторно, подчиняясь последовательности движений, которую он впечатал в неё месяцами тренировок. Последнее движение. Тяжёлый, окончательный лязг затвора, вставшего на место, прозвучал как точка в конце предложения. Она держала в руках собранный пистолет. Он был тяжёлым, настоящим.

Она не стала его прятать. Положила точно в центр стола, стволом к двери. Молчаливый ультиматум. Потом отошла, села в глубокое кресло в углу комнаты, откуда было видно и стол, и дверь, и заснеженный лес за окном. И стала ждать.

Он проламывался сквозь сугробы, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя красные царапины, но он не чувствовал боли. Ледяной декабрьский воздух обжигал лёгкие, но не мог остудить ярость. Он стремился исчезнуть. Уйти от её спокойных, всезнающих глаз. От её унизительной помощи. От собственного бессилия.

Он остановился на небольшой поляне, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта белыми облаками. Вековые сосны, укрытые тяжёлыми снежными шапками, стояли неподвижно. Ему нужно было вернуть контроль, сделать что-то простое, базовое. Он достал из кармана куртки моток тонкой лески и нож. Сделает силок на зайца. Простейшая ловушка. Он выбрал подходящую молодую берёзку, согнул её, закрепляя в напряжении. Теперь оставалось завязать скользящий узел.

Его пальцы, замёрзшие и непослушные, взялись за леску. И снова эта дрожь. Мелкая, предательская. Леска путалась, выскальзывала. Он не мог завязать простейший узел. Пытался снова и снова, закусив губу до боли, но пальцы его не слушались. Второе поражение за утро. Он больше не мог собрать своё оружие. Он больше не мог сделать простейшую ловушку. Не воин. Не охотник. Никто.

В бессильной ярости он схватил согнутую берёзку и сломал её о колено. Сухое дерево треснуло с отчаянным хрустом. Он стоял посреди поляны, держа в руках обломки. И тогда он понял, как низко пал. Озноб, которого он до этого не замечал, пробрал до костей. Он развернулся и пошёл обратно к дому. Медленно, тяжело. Если он больше не охотник, он заберёт то, что, как ему казалось, ещё принадлежало ему по праву. Он вернётся и возьмёт её.

Антон Филатов сидел на своей безупречно чистой кухне в квартире на «Аэропорте». Перед ним стояла пустая бутылка водки. Телефон на столе, экраном вниз, периодически вибрировал от звонков из банка, но он не отвечал. Мир сузился до экрана телефона и липкого пота на ладонях. На холодильнике висел магнитик: он, его бывшая жена Лена и их дочь Вероника. Другая жизнь. Он всё потерял.

Он снова прокручивал в голове вчерашний звонок. Металлический, искажённый голос произнёс название школы его дочери. Номер класса. Имя. Они знали всё. Он подчинился. Перевёл деньги, надеясь, что это конец, но понимал – только начало. Они выжмут его досуха, а потом выкинут. Пойти в полицию? Рассказать, как годами помогал клиентам обналичивать чёрные деньги? Его самого посадят, а Веронику это не спасёт.

Паника схлынула, оставив после себя кристально чистый ужас. И решение. Он был загнан в угол. Терять больше нечего. Он не мог их найти. Но мог предупредить тех, у кого они украли. Он подошёл к ноутбуку. Открыл крышку. Пальцы дрожали, но он заставил их слушаться. Запустил Tor-браузер, нашёл закрытый форум по кибербезопасности. Создал временный аккаунт и начал печатать сообщение, адресованное службе безопасности «ИнтерКапитала». «В вашей системе дыра. Вчера, 19.12, около 11:00, с корпоративного кошелька ушли 10 BTC. Транзакцию провёл я, Филатов, под угрозой. Проверьте логи подтверждений. Что-то не так с аутентификацией. Они обошли её». Он нажал «Отправить». Это был его единственный выстрел в темноту.