Читать книгу Обнал - Сергей Кузнецов - Страница 6

Он шёл сквозь декабрьский лес, проламывая в снегу глубокую, рваную борозду, и каждый шаг вяз в целине, требуя бессмысленного, как ему казалось, усилия. Морозный воздух обжигал трахею, но он почти не замечал этого – всё внутри сжалось в свинцовый комок. Снег в берцах давно растаял, превратившись в ледяную жижу, но и это ощущение тонуло в общем безразличии, в той тяжёлой апатии, что следовала за каждой вспышкой ярости. Только красные полосы на скулах и виске, оставленные хлестнувшими по лицу ветками, горели клеймом, напоминая о последнем унижении. В голове снова и снова прокручивались два щелчка, которые его сломали: неподдающаяся пружина пистолета, выскользнувшая из мертвеющих пальцев, и проклятая леска силка, которую он так и не смог завязать своим фирменным мёртвым узлом.

Его тело, десятилетиями отточенное для выживания и убийства, предало его, и это была не временная слабость, не последствие ранения, которое можно перетерпеть и забыть. Он понимал, что судорожный тремор в правой кисти – необратимое повреждение нервов, приговор, вынесенный пулями Волка. Он больше никогда не соберёт оружие вслепую, не наложит идеальный шов, не убьёт голыми руками с прежней точностью. Сломлен. Калека. Мысли о Кате жгли сильнее, потому что он видел её спокойный, отстранённый взгляд, которым она смотрела на рассыпанные детали. В нём не было упрёка, было худшее – понимание, безжалостное и окончательное, как диагноз хирурга. Она всё поняла, и это знание, отразившееся в её серо-зелёных глазах, резало глубже стали.

Впереди, сквозь сетку чёрных стволов, показался дом. Жёлтый прямоугольник окна светился тёплым, обманчивым светом, а над крышей поднималась тонкая струйка дыма. Она была там. Ждала. Теперь этот дом, их убежище, превратился для него в арену окончательного провала. Он остановился на опушке, тяжело дыша, и пар вырывался изо рта плотными, рваными облаками. Напряжение, вибрировавшее в мышцах, ушло, оставив после себя глухую, выматывающую слабость. И тогда он понял, что сделает. Просто. По-звериному. Если он больше не воин, у него оставалось последнее. Он вернётся и возьмёт своё, докажет ей и, главное, себе, что он всё ещё хищник, даже если его единственной добычей останется она. Он сделал последний шаг из тени деревьев, и его взгляд опустел, вымораживая боль. Осталась только глухая, тяжёлая решимость.

Он вошёл. Запах мороза и еловой хвои ворвался в дом вместе с ним. Катя стояла у окна, плечи её были напряжены, но она не повернулась, изучая узоры инея на стекле. Она не вздрогнула от хлопка двери, только медленно подняла глаза, встретив его отражение в тёмном стекле. В её зрачках не было ни страха, ни вызова. Ничего. Лишь спокойная констатация. Он здесь. Она здесь. И что-то произойдёт. Его взгляд прошёлся по тлеющим углям в камине, по стопке её распечаток и замер. На отполированной поверхности центрального стола, точно посередине, рукоятью к ней, лежал «Глок». Его холодный, матовый силуэт врезался в полировку, став немым, чёрным центром противостояния.

Он долго смотрел на оружие. Потом на её отражение. Она не отводила глаз, её поза казалась расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась сжатая до предела пружина. Он понял. Это была демонстрация. Сообщение, написанное воронёной сталью. «То, что не можешь ты, могу я». Он ничего не сказал. Подчёркнуто медленно снял тяжёлую куртку, отряхнул снег и повесил на крюк. Он не пошёл к ней. Двинулся к столу, обошёл его и сел в кресло напротив, оставляя оружие между ними. Он смотрел на неё через чёрное тело пистолета, и комнату заполнил треск догорающих поленьев. Он видел, что она больше не боится его, и это делало её в тысячу раз желаннее и ненавистнее. А она смотрела на его отражение и видела не просто униженного мужчину. Она видела хищника, загнанного в угол собственной слабостью. И понимала, что нет ничего опаснее.

Артём поднялся. Скрип ножек кресла по полу прозвучал оглушительно. Он подошёл к шкафу, достал начатую бутылку ирландского виски и гранёный стакан, его движения были нарочито медленными, выверенными. Не глядя на Катю, он налил почти доверху, одним глотком осушил и с глухим стуком поставил на столешницу. Налил снова. Катя попыталась заставить себя работать, включила ноутбук, разложила бумаги, но буквы и схемы расплывались, отказываясь складываться в осмысленные картины. Разум отказывался работать. Тишина навалилась, стала почти осязаемой, и каждый шорох – бульканье виски, его дыхание, стук стекла о дерево – резал слух. Она чувствовала, как напряжение его спины давит на воздух между ними.

Она неосознанно поменяла позу, пытаясь унять боль в ушибленном бедре, и лицо слегка исказилось. Она тут же поняла, что он заметил. Его глаза, отражавшие пламя, на долю секунды метнулись в её сторону, и в них не было сочувствия. В них вспыхнуло тёмное удовлетворение. Он помнил, что оставил метку, и ему нравилось это осознавать. Она заставила себя снова уткнуться в экран. За окном сгущались синие сумерки. Артём пил методично, стакан за стаканом, словно выполняя ритуал. Алкоголь не расслаблял его, а лишь выжигал остатки сомнений, оставляя место инстинкту собственника. Его тело, однако, продолжало его предавать. Когда он поднялся, чтобы снова наполнить стакан, правая кисть дрогнула, и несколько капель виски упали на дерево. Он затаил дыхание, глядя на тёмное пятно. Напряжение выдавал лишь пульсирующий висок. Катя это видела. Он был нестабилен. Непредсказуем, как взведённый до щелчка детонатор. Он снова сел, и Катя закрыла ноутбук. Работа была бессмысленна. Она просто сидела и ждала.

Олег Воронин, замначальника кибербезопасности «ИнтерКапитала», ненавидел ночные дежурства, потому что они заставляли его пить отвратительный кофе из автомата. Он сидел в своём стерильном офисе, пахнущем ковролином и серверной пылью, и разбирал служебные записки, мечтая о душе и холодном пиве. Взгляд зацепился за сообщение с пометкой «нестандартный запрос, возможно, бред» – анонимка с какого-то хакерского форума. Первая реакция – отправить в корзину. Но что-то заставило его пробежать глазами по тексту, где фигурировало имя сотрудника – «Антон Филатов», точное время и точная сумма – «10 ВТС». Уже не похоже на бред сумасшедшего. Похоже на наводку.

Откинувшись в кресле, он потёр воспалённые веки. Поднимать официальную тревогу из-за анонимки – выставить себя идиотом, но и проигнорировать нельзя. Он приложил ладонь к сенсору настольного аппарата и дождался короткого гудка соединения.

– Костян, здорово. Воронин. Не спишь ещё? – голос его был нарочито расслабленным.

– И вам не хворать, Вадимыч, – бодро отозвался молодой голос сисадмина. – Что стряслось?

– Да так, рутина. Глянь-ка логи по одной транзакции. Вчерашняя, район одиннадцати утра. Получатель – крипта. Отправитель – наш, Филатов. Чисто для галочки, сам понимаешь.

– Понял, сейчас гляну. Десять минут.

Олег положил трубку и забарабанил пальцами по столу. Телефон зазвонил через семь минут.

– Вадимыч… – голос Кости потерял всю бодрость, став тихим и напряжённым. – Тут дичь какая-то. Транзакция была, сумма сходится, но лог подтверждения… он как будто вклеен.

– Что значит «вклеен»? – напрягся Олег.

– Подпись Филатова верная, двухфакторка пройдена, но хэши самой операции не бьются с серверными, будто её провели на другом сервере, а лог потом просто скопировали к нам. Чисто технически – это бред, так не бывает, либо кто-то нашёл уязвимость нулевого дня, либо… я даже не знаю.

Олег медленно опустил трубку, и ручка выпала из пальцев, со стуком покатившись по полу. Уязвимость нулевого дня. Их хвалёная система безопасности, стоившая десятки миллионов, была взломана, причём так чисто, что они узнали об этом случайно, из анонимки. Это была не просто кража, а демонстрация силы, прямая угроза всему банку. Он одним нажатием кнопки заблокировал все доступы Филатова, а вторым – инициировал протокол «Красный уровень», поднимая на ноги всю службу безопасности.

Артём медленно поднялся. Скрипнувшее под его весом кресло прозвучало как треск ломающейся кости. Он поставил пустой стакан на стол, рядом с пистолетом, завершая прелюдию. Он двинулся к ней, сокращая расстояние. Воздух между ними стал плотным, как ртуть. Катя не сдвинулась с места, продолжая смотреть на него снизу вверх, и дыхание замерло в груди. Он остановился прямо перед ней, нависая, и его тень накрыла её, отрезая от света камина. Он смотрел сверху вниз, и в его серых, потемневших от алкоголя глазах не было ничего, кроме холода. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но каждое слово ложилось на кожу ледяным ожогом.

– Думаешь, ты теперь главная?

Она не успела ответить. Его левая рука выстрелила, схватив её за подбородок, пальцы впились в щёки. Он рванул её лицо к себе так, что мир смазался. Боль была не острой, а тупой, парализующей, лишающей возможности думать.

Он вырвал её из кресла одним движением. Колени врезались в грубые доски. Ушибленное бедро пронзила жгучая боль, тут же смешавшаяся с жестоким давлением его пальцев на её лице. На мгновение мир застрял в тёмном провале. Он потащил её по полу к спальне. Она не кричала, не сопротивлялась. В этот момент её мозг, перегруженный, сбросил настройки: страх и унижение потеряли остроту, превратившись в монотонный гул. Реальность подёрнулась тонкой, почти прозрачной плёнкой. Она регистрировала каждый звук: скрип половиц, вязкий запах виски и пота, ледяную шероховатость дерева под ладонями. Её внутренний голос онемел. Он не стал открывать дверь, а распахнул её пинком. Дверь с грохотом врезалась в стену. Он швырнул её внутрь, на кровать. Она упала лицом в смятое одеяло. В ноздри ударил затхлый запах несвежего белья. Он стоял над ней. Воздух вырывался из его лёгких короткими, рваными свистами. Резкий, металлический звук расстёгиваемой пряжки ремня.

Его руки грубо перевернули её на спину. Он рвал на ней одежду – свитер, джинсы. Ткань затрещала, не выдерживая его силы. Кожу обжёг холодный воздух. Катя смотрела в дощатый потолок, на котором плясали отсветы огня, и чувствовала, как её тело предаёт её. Дрожь. Мелкая, частая. Не страх. Что-то иное. Более тёмное. Постыдное. Он вошёл в неё без подготовки. Жёстко. Глубоко. Болезненно. Не секс. Вторжение. Наказание. Он двигался быстро, рвано, с механической одержимостью, стремясь не доставить удовольствие, а впечатать метку. Наклонившись к её уху, он зашептал грязные, унизительные слова. Называл своей вещью, своей сукой, снова и снова повторяя: «Моя».

И в этот момент Катя превратилась в наблюдателя, её сознание отскочило в самую глубокую точку, как осколок, застрявший в тишине. Физическая боль не исчезла, но стала отдалённым, гулким эхом, которое парадоксально несло в себе кристальную, мёртвую правду. Она вдруг поняла. Это было его лекарство. Единственный способ, которым этот сломленный человек мог выплеснуть своё бессилие, свою ярость на предавшее его тело. Он не её ломал. Он себя чинил, используя её. И самое ужасное заключалось в том, что это становилось и её спасением. Тотальная, резкая боль перекрывала весь внутренний хаос – нервное напряжение, страх, усталость, становясь для неё той самой осязаемой границей, единственной точкой в хаосе, что возвращала её в реальность. Он кончил быстро, сдавленным, глухим рыком, и тут же обмяк, выходя из неё. Она ощутила лишь внезапную пустоту и холод, пришедший на смену боли. Откатился на свою половину кровати, отвернулся к холодной бревенчатой стене и замер.

Комнату наполнил едкий запах секса, пота и спирта. Артём лежал спиной к ней, неподвижно, и комната медленно погружалась в тяжёлое молчание, словно его присутствие гасило все звуки. Он не спал, просто лежал в темноте. Катя тоже не двигалась, продолжая смотреть в потолок, где угасали отблески камина, и боль в теле превратилась в тупую, ноющую пульсацию. Но внутри, там, где должен был быть ужас, образовалась странная, выжженная пустота. Гроза прошла. И в этом молчании она поняла: они только что перешли последнюю черту, после которой нет возврата. Их связь, сотканная из страха и зависимости, только что изменилась, мутировала во что-то новое. Ненависть и необходимость. Теперь это было одно и то же.

Она медленно, сдерживая малейший шорох, поднялась с кровати. Ноги её едва держали, но ей удалось устоять. Нагая, с растрёпанными волосами, она подошла к тому месту, где валялись клочки её одежды, и механически собрала их. Потом молча пошла в ванную. Под обжигающими струями горячей воды, смывающей с неё его запах, его семя, она опустила взгляд. На светлой коже шеи и внутренней стороне бёдер уже наливались тёмно-лиловые синяки. Его метки. Она не плакала, не чувствовала жалости к себе, потому что внутри больше не было ни страха, ни отчаяния. Только холодное, спокойное принятие. Она знала, что завтра утром они встанут, заварят кофе и снова сядут за ноутбук. Война продолжалась. И теперь они оба знали её новые правила.