Читать книгу Советский постмодерн А.В.Ахутина и программа теоретической культурологии - Вадим Беляев - Страница 6

Перейдем к анализу второй словарной статьи Ахутина: «Историо-логика культуры», к параграфу «Два образа исторической связи: наука и искусство». Вот содержание этого параграфа.

В истории духа выделяются два типа исторической наследственности: прогрессивный, схематичный путь науки и образования и противоположный ему путь искусства.

1. Прогрессивное образование и развитие науки: каждая новая ступень включает и преображает все достигнутое на предыдущей. Предшествующее знание и формы существования «уплотняются», снимаются, и ум достигает все более совершенного, более сложного и «истинного» образа знания. Образованный человек — это тот, кто сумел перемотать все достигнутое на прошлых ступенях в единое и уплощенное, что наиболее полно реализуется в последнем слове Учебника. История образования духа по Гегелю и Шеллингу: схема описывает самопознание и самооткровение духа через прогресс и раскрытие себя в знании.

2. Противоположная схема — искусство: культура строится не через восхождение и снятие предшествующих форм, а через особую сферу, где взаимопроникновение времен неразделимо. Искусство требует взаимного присутствия «раньше» и «позже»: Софокл без Шекспира, и Шекспир без Софокла — неполные концепции; они обогащают друг друга, возникают и понимаются через сопричастность. Цель понимания искусства — не снятие или превращение произведения в общее знание, а углубление и уплотнение его всеобщезначимого, уникального бытия. Искусство демонстрирует единство и соприкосновение времен и форм, где каждое произведение имеет свое уникальное значение в контексте других творений.

Проанализируем сказанное.

На первый взгляд кажется, что здесь заданы два взаимодополняющих типа исторической связи. Но обратим внимание на то, что говоря об искусстве Ахутин указывает, что культура строится на исторической связи типа «искусство». Если иметь в виду то, что было раскрыто в предыдущем анализе, то положение исторической связи «искусство» оказывается не просто отдельным типом, а претендует на то, чтобы быть единственно подлинным типом исторической связи для культуры. Оставим пока в стороне тип исторической связи «наука-образование» и зададим вопрос: какой ситуации, какому типу социокультурного построения противостоит тип исторической связи «искусство»? Для ответа на этот вопрос снова можно привлечь принцип «ответ является структурным отрицанием вызывающей ситуации». Ответ таков, что утверждает индивидуального человека как творческую единицу, которая не может быть отменена никаким принципом. Значит, в качестве вызова нужно прорисовать социокультурную ситуацию, в которой такая отмена утверждается как принцип. Я уже говорил о такой ситуации как об идеологическом обществе. В нем установлена «сверху и для всех» система предельных представлений о мире и институциональный контроль над сознанием. В более общем смысле устанавливается не только система предельных представлений. В эту систему могут входить и непредельные представления. Но все они будут устанавливаться как то, что каждый индивидуальный человек должен через себя реализовывать. Отказ от этого должен рассматриваться как социальное и идеологическое преступление, взывающее социальные санкции.

Итак, можно говорить, что вызовом для Ахутина является не тот тип социокультурного построения, который можно ассоциировать с понятиями «наука» и «образование», а тот тип, который можно ассоциировать с понятием «идеологического общество». В таком обществе должно быть установлено представление о том, что окончательная истина, которая снимает все социокультурные миры в пространстве и времени, достигнута, что теперь осталось только воспроизводить принципы этой истины и расширять ее экстенсивно. Индивидуальный человек в такой системе обречен на то, чтобы транслировать через себя систему предзаданностей без возможности критического отношения к ней. Хочу сразу обратить внимание на то, что понятие «наука» (в модерновом его понимании) не имеет к такой системе никакого отношения. Истина идеологического общества не имеет характер научной истины. Скорее следует говорить о мифологическом способе конструирования истины. В целом генезис истины не имеет значения. Важно то, что полученная каким-то путем истина мифологизируется, превращается в нечто безусловное, освобожденное от критики.

Сразу же можно говорить о том, что идеологическое общество как социокультурное построение не является продуктом нового или новейшего времени. Это древний и средневековый феномен. Можно говорить о том, что модерн сформировался в одном из своих базовых аспектов как ответ на вызов мирового средневековья как мирового негатива архитектуры идеологических обществ. Я говорил об этом как о переходе от «закрытого» общества-универсума к «открытому» и как о переходе от «культурной» социокультурной архитектуры к посткультурно-интеркультурной. Идеологическое общество можно считать «закрытым» обществом, где архитектура истины установлена как нечто безусловное, особенно в своих фундаментальных параметрах. Причем классическим примером такого общества будет социокультурные системы не модерна (как можно было бы подумать, если принимать логику Ахутина), а до-модерна. Средневековье можно считать классическим выражением логики «закрытого» общества-универсума. Религиозный характер истины предельно соответствует логике ее предустановленности для человека высшей сущностью. В этом отношении модерн (как ответ на вызов средневековья) можно рассматривать как формирование «открытого» общества-универсума. Модерн выглядит как последовательности реформ и революций «открытости».

Однако можно говорить, что в логике этого развертывания про-модерновые тенденции боролись с контр-модерновыми. Последние можно задать как попытки вернуться к логике «закрытости». Самым показательным примером в этом смысле может служить Просвещение и Контр-просвещение. В целом просвещенческий пафос является пафосом «открытости», пафосом демонтажа всех принципов и институтов, которые удерживали ум и практику человека в средневековых пределах. Контр-просвещенческий пафос, выражение которого как раз можно увидеть у Гегеля и Шеллинга, является утверждением на новом уровне «закрытой» архитектуры. Для них Просвещение задавалось слишком односторонне понимаемым пафосом индивидуальной свободы. Французская революция на практике продемонстрировала эту односторонность и негатив, с ней связанный. В этом смысле принцип «открытости» показывал свой негативный полюс. Для компенсации этого Гегель утверждал (на новом уровне) принцип «закрытости» как принцип завершенности универсума в своих базовых параметрах. Это противопоставление и составляет суть гегелевской диалектики. Логика до-модерновой «закрытости» выступает как тезис. Логика модерновой «открытости» выступает как антитезис. Утверждение двухуровневой архитектуры «открытости-закрытости», в котором «закрытость» является принципом, выражающим завершенность истины в своих базовых параметрах, становится синтезом как стратегическим возвратом к до-модерновой архитектуре. На такой «диалектической логике» можно строить новое идеологическое общество, в котором будет установлена соответствующая окончательная истина.

Именно в такой логике можно рассматривать формирование идеологических обществ модерна, особенно ХХ века. Марксизм перенял гегелевскую диалектику и на ее основе создал свой вариант идеологического, «закрытого» общества. Еще раз следует подчеркнуть, что это не имеет отношения к модерновой науке как стратегическому предприятию. Такое предприятие проходит в логике принципа «открытости». Для науки предельно важен принцип самокритики. Противопоставление науки как самокритичного предприятия идеологическому обществу хорошо видно на примере положения науки в советской системе. Наука (естественная и гуманитарная) постоянно становилась средой, в которой актуализировалось критическое отношение к наличной системе. Модерновая наука (как одна из линий противопоставления средневековому принципу «закрытости») реализует через себя принцип «открытости» как принцип постоянного самопреодоления наличного знания.

К тому же надо иметь в виду, что, хотя Ахутин включает философии Гегеля и Шеллинга в «Наукоучение» как центральный модерновый интеллектуальный процесс, их философские системы являются не научными, а метафизическими. Они не предполагают себя находящимися в рамках бесконечного самокритичного процесса. Они мыслят себя абсолютными истинами, пришедшими навсегда. И именно в этом смысле они противопоставлены науке. Логика науки в рамках гегелевской системы рассматривается как один из аспектов развертывания самоопределения и самопознания духа, система наук дедуктивно выводится из логики этого развертывания. То есть Гегель развертывает систему определений «сверху вниз». Это и показывает «закрытость» его системы на предельном теоретическом уровне.

Итак, подводя итог сказанному, следует подчеркнуть, что противопоставление «наука — искусство», которое Ахутин делает основанием для своей программы освобождения творческого потенциала акторов всех времен и народов, неадекватно его же логике борьбы с «закрытым» обществом. «Искусство» является метафорой свободы творчества, свободы от власти предзаданных метафизических истин, от власти идеологических обществ, построенных на этих истинах. Можно подчеркнуть, что дело здесь не в самих истинах, а в критическом/некритическом отношении к ним, в желании/нежелании строить общество, замкнутое на таких истинах. Именно поэтому марксизм, например, может служить и идеологической основой тоталитарного общества и теоретическим основанием для критики такого общества. Все дело в том, как мы используем марксизм.