Читать книгу Советский постмодерн А.В.Ахутина и программа теоретической культурологии - Вадим Беляев - Страница 7

Продолжим анализ словарной статьи «Историо-логика культуры». Перейдем к параграфу «Драматический историзм культуры». Вот его содержание.

Искусство работает не по схеме восхождения по лестнице и снятия предшествующих уровней, а по схеме драматических мизансцен: появление нового персонажа (нового произведения, автора, эпохи) не вытесняет старых, а актуализирует и формирует новые свойства уже существующих персонажей. Каждый новый персонаж влияет на характер и судьбу ранее вошедших на сцену: один персонаж вызывает любовь, другой — гнев, третий — раздумье; число действующих лиц растёт и меняется. Даже если герой исчезнет физически, его внутреннее ядро продолжает уплотняться, а пробелы и разрывы на сцене приобретают драматургическое значение.

Основные черты схемы художественной наследственности в искусстве: а) история сохраняет и воспроизводит персонажность слагающихся феноменов; б) увеличение числа персонажей происходит вне процедуры снятия и восхождения, через схему одновременности, взаимного развития и уплотнения каждой художественной уникальности; в) одновременность «до» и «после» формирует особый тип целостности и системности искусства как полифонической драмы.

Важный дополнительный момент: исходный образ предполагает наличие зрителя как множества действующих лиц. Зритель не просто наблюдатель — он соучаствует в процессе вместе с автором: его присутствие предусмотрено и задумано замыслом произведения, и без него художественное действие было бы неполным.

Проанализируем сказанное.

Что можно возразить Ахутину? То, что искусство не существует как отдельный от объемлющей его культуры феномен. Можно говорить о том, что искусство несет в себе общую логику культурной системы. Если в этой системе утверждается окончательная истина, которая предполагается снимающей все остальные истины в пространстве и времени, то искусство выражает через себя эту логику. Интересно то, что среди примеров искусства, которые приводит Ахутин, нет тех, которые демонстрируют предельно наглядно нечто противоположное его убеждениям. К таким феноменам можно отнести, например, готические соборы (и вообще все феномены средневекового искусства). Особенно ярко это демонстрируется архитектурой и монументальной живописью Византии. Это искусство, которое утверждает предельно спиритуалистическое понимание человека и мира и утверждает принципы спиритуализма предельно монологично. Конечно, эти произведения можно считать продуктами, предназначенными для читателя. Но какими продуктами и как действующими на читателя? Предельно монологичными. Они утверждают абсолютную истину и не предназначены для свободной интерпретации. Здесь можно вспомнить то, что для средневековой культуры только специальные люди (священники) могли иметь право толковать священные тексты. Народное большинство имело право только принимать толкование и исполнять его. Если это взять как принцип искусства, то это предельно монологический принцип, который утверждает движение смысла только в одну сторону.

Итак, если обобщить сказанное, то должно получиться, что положение произведения искусства полностью определяется логикой той культурной системы, в которой продукт создается. Если это монологическая система, в которой истина установлена как абсолютная и спускающаяся «сверху вниз», то искусство создается и интерпретируется в этой логике. И если такая система (как идеологическое общество) утверждает какую-то систему истин как абсолютную, то все (или большинство) произведений из других культур (основанных на других идеологиях) подвергаются уничтожению, либо переинтерпретации в идеологически нужном направлении. Довольно известным сюжетом является негативное отношение рождающейся христианской культуры к произведениям античной культуры и культур, основанных на других религиях. Здесь, конечно не было тотального отрицания, были симбиозы. Но они были скорее исключениями, чем правилами.

И вот теперь, после всего сказанного, посмотрим на позицию Ахутина. Прежде всего, она выглядит как ответ на советскую систему как идеологическое общество. В таком обществе установлены стандарты идеологически правильного искусства (социалистический реализм), все произведения других систем и эпох либо должны быть вообще изъяты из рассмотрения, либо четко проинтерпретированы в идеологически правильном русле. Для советской системы существовала система предельных представлений о мире, которая задавала основы для «правильной» интерпретации всех феноменов культуры прошлого и настающего. Именно это и задает то самое односложное и монологическое отношение к множеству культурных миров, которое является вызовом для Ахутина. Этому он противопоставляет возможность внеидеологической интерпретации культурных феноменов, радикальный плюрализм взглядов и творчество как творение мира каждый раз заново. Последнее означает, что только сам индивид должен определять суть своего творчества, сообразуясь с другими творческими индивидами на основе универсальных этических принципов.

То, что делает Ахутин, можно назвать «возрождением». Это возрождение исходных смыслов прошедших культурных эпох и их деятелей и современных деятелей других культур. И сразу возникает симметрия между этим возрождением и эпохой Возрождения, которая стала одним из начальных вариантов модерна. Ведь историческое Возрождение можно проинтерпретировать именно так: надо вернуть артефактам прежних эпох их смыслы. Нужно сделать мир плюралистичным, нужно избавиться от «средневекового» монологизма в творчестве и истине. У каждого может быть своя истина, и эта истина имеет право на существование. Каждый человек является творцом, а не транслятором единой для всех истины.

Опираясь на все сказанное, можно говорить, что Ахутин восстанавливает плюралистический пафос модерна, каким он показал себя уже в эпоху Возрождения, прошёл через Реформацию, создав возможность для каждого отдельного человека читать и трактовать священные тексты, проявил себя в Просвещении как варианте мировой освобождающе-объединяющей революции на безрелигиозной основе. Ахутин восстанавливает этот плюралистический пафос в контексте советской системы как нового идеологического общества. Но логика такого восстановления оказалась для него не связанной напрямую с критикой идеологического общества. Как это объяснить? Возможно, это было условием существования в советской системе: надо было действовать не напрямую, а косвенно.