Читать книгу Видения волхва - Вадим Иванович Кучеренко - Страница 8

Михайло отыскал Тимофея на кухне, как тот и говорил. Старик держал блюдце с чаем на растопыренных пальцах и шумно отхлёбывал из него. Вид у него был блаженный. Чаепитие всегда доставляло Тимофею огромное удовольствие, в каком бы настроении он ни находился. Он уверял, что прожил так много лет исключительно благодаря своей любви к чаю. И добавлял, хитро морща свой маленький носик в зарослях волос, что к этому напитку богов его приучил сам Велес, который в давние времена довольно часто снисходил к своим жрецам, не обходя вниманием и его, Тимофея, с малолетства живущего в доме князя Полоцкого, а впоследствии и его потомков.

Ни Олег, ни Марина не оспаривали его слов, а Михайло и подавно. Насколько он помнил, при жизни сам волхв Ратмир снисходительно относился к фантазиям своего друга, а порой даже расспрашивал его о собственных предках, с удовольствием попивая чай, настоянный на душистых травах, из старинного серебряного самовара. Михайло, безгранично почитая волхва Ратмира, даже намёком не давал понять Тимофею, что не верит его рассказам, похожим на сказки. Сам же Тимофей, если и догадывался об этом, тоже молчал, довольствуясь тем, что его слушают.

Увидев Михайло, старик радушно пригласил его за стол, в центре которого пыхтел паром самовар, а вокруг стояли вазочки с мёдом, вареньем, сушками и прочей снедью. Михайло не стал отказываться, зная, что этим обидит старика. Он взял протянутую ему кружку и начал отпивать из неё маленькими глотками обжигающий напиток, терпеливо дожидаясь, когда Тимофей заговорит о том, ради чего пригласил его. Михайло не думал, что это будет что-то важное, ему было заранее жаль зря потраченного времени, но он любил старика почти как родного деда, которого у него никогда не было, и готов был принести на алтарь любви эту жертву.

Наконец Тимофей напился. Со стуком поставив пустое блюдце на стол, он удовлетворённо вздохнул и произнёс мягким, словно распаренным, голосом:

– Душа ликует! Много ли старику надо? Чайку попил – и счастлив. Тебе, Михайло, этого не понять, ты ещё молодой. Тебе для счастья другое надо…

Пока старик не наговорил лишнего, Михайло поспешил его перебить, спросив:

– Зачем звал, Тимофей? Или забыл уже?

Старик обидчиво ответил:

– На память пока не жалуюсь. А если тебе кто о том скажет, не верь. Я помню даже то, как в день лунного затмения князь Изяслав Давидович вступил в стольный град со своей дружиной, набранной из половцев. А было это двенадцатого февраля одна тыща сто шестьдесят первого года по нонешнему летоисчислению. И вскоре после этого дружина князя была разбита, половцы предали его и бежали с поля боя, а он сам был смертельно ранен. А всё почему?

Он посмотрел на Михайло, словно ждал от него ответа. Но тот молчал, не зная, что сказать, и Тимофей ответил сам:

– Да потому, что пренебрёг князь знамением. Сам Перун окрасил луну кровью, пытаясь удержать его от безрассудного поступка. Но как вразумить безумца? Ослепила великого князя гордыня, лишила разума…

Михайло тоскливо вздохнул. Он знал, что когда Тимофей начинал рассказывать истории из прошлого, то это надолго. Старик увлекался и забывал о времени и о том, что терпение его слушателей не безгранично. Михайло не интересовали события многовековой давности, даже если они и происходили в действительности, а Тимофей, если ему верить, был их очевидцем. И, собравшись с духом, он снова перебил старика.

– Но ведь не это же ты хотел мне сказать?

Тимофей осёкся на полуслове. Недолго помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем недовольным тоном проговорил:

– Ты прав, что было – то прошло. А вот что будет, о том надобно думать… Намедни снова всходила кровавая луна. Тревожно мне.

– И напрасно, Тимофей, – попытался успокоить его Михайло. – Что нам за дело до неё? И кроме того, если ты забыл, то напомню – я жрец Перуна. Во всяком случае, матушка так говорит. Так что отмолю твои грехи перед громовержцем, если они есть у тебя. И ничего с тобой не случится.

Тимофей с укоризной посмотрел на него.

– Не за себя боюсь, – печально произнёс он.

– А за кого? – удивился Михайло.

– Сам говоришь, ты жрец Перуна, – напомнил Тимофей. – А ведомо ли тебе, что в пору лунного затмения Гавран видел мчащуюся по небу золотую колесницу, запряженную белыми и чёрными крылатыми жеребцами? А в ней троих вооружённых воинов из свиты Перуна. Что скажешь об этом?

– Скажу, что Гавран стал слаб глазами, – ответил Михайло. – Уж очень он стар. Вот и принял лунные блики за невесть что.

– Ты как князь Изяслав, не хочешь принять очевидного, – грустно заметил Тимофей. – Я Гаврану верю. Не мог он ошибиться. И то, что жрец Перуна не знает ничего об этом, настораживает меня. Уж не разгневался ли на тебя Перун? Зачем ему посылать своих воинов в наши края, не известив своего жреца об этом? Неужто ты в немилости у него? Эти вопросы не дают мне покоя ни днём, ни ночью.

– И напрасно, – спокойно сказал Михайло. – А тебе не приходило в голову, что золотая колесница с воинами Перуна, даже если Гавран это действительно видел, просто пролетала мимо? Мир велик, на Куличках свет клином не сошёлся.

Подобная мысль, кажется, действительно не приходила Тимофею в его косматую голову, потому что старик примолк, и вид у него стал очень озадаченным. Постепенно его хмурое лицо начало проясняться, словно сквозь прорехи в грозовых тучах засияло солнце.

– А ведь твоя правда, – проговорил он задумчиво. – Не всякая звезда, упавшая с неба, падает в наше болото. Может, и понапрасну я в набат бью.

– Конечно зря, – заверил его Михайло, радуясь тому, что ему удалось успокоить старика. – А что насчёт Перуна, так он, быть может, обо мне вовсе не знает. Мало ли что матушка себе надумает! Амулет жреца, который она невесть где раздобыла, ещё не делает меня жрецом. Так мне кажется.

Неожиданно Тимофей снова нахмурился.

– Избавился бы ты от этого амулета, – сказал он со вздохом. – Чует моё сердце, не будет от него добра. Не по праву он твоей матушке достался. Да и кто она такая, чтобы нарекать жрецом всякого по своей воле? Будь я Перуном, мне бы это не понравилось.

– Я об этом тоже думал, – признался Михайло. – Но сам знаешь, как с матушкой спорить.

– Да, крута Ядвига, – покачал головой Тимофей. – Никто ей не указ, кроме собственного норова. Вот, спрашивается, зачем ей надо было…

Но он не успел договорить. На этот раз его перебил стук в окно. Они увидели Гаврана, который настойчиво стучал клювом в стекло, давая понять, что он принёс важные вести. Ворона впустили. Сев на подоконник, он взволнованно закаркал, помогая себе взмахами крыльев и прищелкиванием. Изредка в его речи можно было разобрать человеческие слова, которым не было аналогов в вороньем языке. Наиболее отчётливо прозвучало «Ядвига».

– Не пойму тебя, Гавран, – растерянно произнёс Михайло. – При чём здесь моя матушка? Это она тебя прислала?

Ворон возмущённо каркнул:

– Кххра!

В их разговор вмешался Тимофей, который лучше Михайло знал вороний язык и намного больше лет общался с Гавраном. Он сразу всё понял и теперь пояснил Михайло:

– Гавран сказал, что на поляну перед вашим домом опустилась золотая колесница с бело-чёрными крылатыми жеребцами. Из неё вышли трое вооружённых воинов и вошли в дом, где находилась твоя мать. Затем двое из них вышли и разошлись в разные стороны, а один остался. И Ядвига с ним. Воронёнок, который сообщил об этом Гаврану, не стал дожидаться, что будет дальше, а полетел в Усадьбу волхва, спеша сообщить о происходящем. А Гавран принёс эту весть нам.

Недоумевающий Михайло спросил:

– А этот воронёнок ничего не перепутал? Всё-таки несмышлёныш. Мог обыкновенный вертолёт принять за колесницу. Я сегодня видел один, чёрно-белый, он пролетел над Куличками и улетел в сторону леса.

Гавран раздражённо щёлкнул клювом.

– Извини, – сказал Михайло, – я не хотел никого обидеть. Просто ничего не могу понять!

– Так спроси меня, – посоветовал Тимофей, – и я тебе всё разъясню.

– Ой ли? – недоверчиво произнёс Михайло. – Откуда тебе знать!

– Всё ясно, как белый день, – невозмутимо сказал Тимофей, не тратя времени на обиду. – Перун всё-таки узнал о тебе и послал своих воинов, чтобы те забрали амулет жреца, а тебя посадили на кол за осквернение святыни. Ядвигу, скорее всего, зароют живой в землю или сожгут на костре. – И, погрозив мохнатым пальцем, он воскликнул: – Я тебя предупреждал – кровавая луна! А ты меня не слушал.

– Но это мы ещё посмотрим, – пообещал Михайло. Он не выносил угроз, и ему был неведом страх. А сейчас, когда речь шла о жизни его матери, он готов был сразиться с самим Перуном, не то что с его посланниками, пусть даже те были вооружены до зубов и их было трое против него одного. – Если они хотя бы пальцем тронут матушку…

– Безумец! – возопил Тимофей, простирая свои заросшие волосами ручки к потолку. – Ты только послушай его, Гавран! Он явно сошёл с ума – угрожает посланникам Перуна вместо того, чтобы молить их о пощаде.

– Крхаа – кхаа! – произнёс Гавран, всем своим видом давая понять, что он согласен с Тимофеем.

– Вы не беспокойтесь, – сказал Михайло, видя их страх. – Я не буду просить вас о помощи. Это только моё дело.

Не дожидаясь ответа, он быстро вышел, и вскоре Тимофей и Гавран услышали, как хлопнула калитка, выпуская его за ограду. Старик и ворон молча переглянулись. Вид у обоих был растерянный и пристыженный. Они не успели обменяться ни словом, как в кухню вошла Марина. Не увидев Михайло, она разочарованно произнесла:

– Неужели ушёл? А ведь я просила!

Гавран вопросительно каркнул.

– Нет, не надо его возвращать, – сказала Марина. – Он уже далеко ушёл. И, наверное, у него были на то причины.

Опечаленная, она ушла. Гавран резко щёлкнул клювом и издал несколько хриплых звуков. Тимофей кивнул.

– Ты прав, мой друг. Михайло – сын Ратмира, и мы должны ему помочь, даже ценой собственной жизни. Лети за ним и присмотри. А там будь что будет.

Не проронив больше ни звука, Гавран вылетел в окно. Тимофей остался один. Он налил в блюдце чая, но даже не отхлебнул, задумчиво глядя в открытое окно, в которое было видно начавшее темнеть небо с бледной тенью восходящей луны…

Ещё никогда в жизни Михайло так не спешил. Он не обращал внимания ни на ветки, хлеставшие его по лицу, ни на кусты, цепляющиеся за одежду и оставляющие в ней прорехи. Его не остановили грозный волчий вой, визг дикого кабана и медвежий рык, раздавшиеся, едва он сошёл с тропинки, чтобы срезать путь. Он не заметил крови на своём лице, когда упал, споткнувшись о корни приземистого дуба. Просто поднялся с земли и продолжил бежать. Он не чувствовал ни боли, ни страха. А испытывал только досаду, что он не может летать, подобно птицам, и так же стремительно. Тогда ему понадобилось бы всего несколько мгновений, чтобы над лесом долететь до поляны, на которой стоял их дом.

Но как Михайло ни торопился, он не успел. Он ещё издали увидел, что на поляне перед домом нет никакой колесницы, а дверь самого дома распахнута настежь. Внутри не было никого. Распахнутый сундук, зачем-то вытащенный из чулана в комнату, был пуст, если не считать каких-то старых писем и фотографий на его дне. Заветный амулет жреца Перуна, который, Михайло это знал, мать хранила в этом сундуке, исчез. Не было нигде и самой матери. Только на лавке у окна лежала недовязанная маскировочная сеть.

Обойдя весь дом, Михайло в растерянности остановился возле сундука. Если бы диковинные звери и птицы, которыми сундук был расписан, могли говорить, он спросил бы у них, что произошло. Но верные стражи хранилища были немы, и не могли ничего ему рассказать. «Неужто Тимофей был прав?» – подумал он. От отчаяния совершенно потеряв голову, Михайло обратился к языческому богу как к своей последней надежде.

– Перун, – произнёс он с мольбой, – если это ты, прошу, верни мне матушку! И я буду служить тебе до скончания века верой и правдой.

Будто отвечая ему, в отдалении прозвучал гром. Небо обложили мрачные тучи, и вскоре на траву пролились первые капли дождя. Ветер усилился. Замолкли птицы. Звери попрятались по норам. Приближалась гроза. Лес, освещаемый вспышками молний, затаился, предчувствуя беду.

Недоброе предчувствие томило и Михайло. Его сердце разрывалось от страха за мать и неизвестности.