Читать книгу Непокорённые - Валерий Николаевич Ковалев - Страница 8

По Крещатику, залитому морем огня, шло факельное шествие. В первых рядах, вкупе со священниками-иезуитами и девчатами, несущими портрет «гэроя нации», двигались ветераны УПА в каскетах с трезубцами, молодые, с горящими глазами активисты из «Свободы»[49], а также многочисленная киевская интеллигенция со студентами и люмпенами, над головами которых реяли черно-красные знамена.

«Незалежна» с размахом отмечала столетие со дня рождения Степана Бандеры.

Время от времени активисты с мегафонами и повязками на рукавах металлически гавкали: «Слава Украiнi!», а толпа ревела в ответ: «Гэроям слава!!!»

Увенчанный в бронзе Богдан Хмельницкий на коне апокалиптически отсвечивал в языках пламени, в окнах домов, за которыми угадывались обыватели, испуганно дрожали стекла.

– Гарно маршэруем! – сказал, припадая на одну ногу, изрядно постаревший Деркач, в пошитой по такому случаю бандеровской форме, шагающему рядом с ним с факелом в руке заматеревшему внуку. – Щэ б комуняк з жидамы на фонарях и було б зовсим файно![50]

– Будуть и комуняки, дидусь, – водил по сторонам налитыми кровью глазами Васыль. – Мы теперь сила!

Затем на майдане[51], в старину именовавшемся Козьим болотом, начался шабаш. С высокой трибуны, скаля по-волчьи зубы, к присутствующим обратился теперь уже лидер фракции неонацистов в Раде Олег Тягнибок, которого встретили овациями.

– Они, – кивнул он на портрет Бандеры, а потом ткнул пальцем в стоящих внизу в первых рядах старых бандеровцев, – не боялись, как и мы сейчас не должны бояться! Они взяли автомат на шею и пошли в те леса! Они готовились и боролись с москалями, боролись с немцами, боролись с жидвой и с другой нечистью, которая хотела забрать у нас наше украинское государство! Нужно отдать Украину, наконец, украинцам. Эти молодые люди и вы, седоголовые (обвел рукою возбужденную толпу), это есть та смесь, которой больше всего боится москальско-жидовская мафия, которая сегодня руководит в Украине!..

– А-а-а!.. Смэрть им! Усих на ножи!.. – задрожал от дикого рева воздух на майдане.

После него в аналогичном контексте выступили дряхлый, увешанный оловянными медалями ветеран УПА, специально приехавший из Канады сын Бандеры, молодые нацисты, а также представители киевской элиты и интеллигенции.

– Что же это такое, Марек? – спросила мужа, стоящего рядом с ней у окна ближайшего к майдану дома, взволнованная старушка.

– Это новый фашизм, Циля, – вздохнул ветеран войны, полковник.

– И снова будет Бабий Яр[52]?

– Для нас нет, – сжал он губы. – Первых, кто придет, застрелю как собак из наградного пистолета.

Когда мероприятие завершилось, лучшие представители нации стали расходиться.

Одни – политики и киевская власть, – усевшись в черные блестящие лимузины, отправились на праздничный банкет в мэрию, заказанный по такому случаю, другие сели в ждущие их, привезшие в столицу автобусы, а студенты с люмпенами стали пить у колонны Берегини[53] и в подворотнях «за здравие» специально доставленную паленую водку.

Погрузившись в арендованный «мерседес», ровенская делегация во главе с губернатором и его свитой к утру с комфортом добралась до областного центра. Там до обеда отдохнули, а потом отправились в местный костел помолиться за юбиляра.

Дело в том, что западные области решили обратиться к папе римскому в Ватикан, дабы тот причислил Степана Бандеру к лику святых. И в этом была нужна Божья помощь. Помолились, вслед за тем тоже отправились на банкет, по примеру киевского. Там старые «гэрои» быстро набрались, после чего были развезены по домам, а молодые продолжили, с пламенными речами и изрядными возлияниями. Столы ломились от крымского коньяка, «Немирова» с перцем, артемовского шампанского и всяческих кулинарных «вытребенек», которыми была ещё богата «незалэжна».

Расположившийся справа от губернатора Васыль (он теперь занимал при нем должность помощника по идеологии) сально улыбался одной из симпатичных пани – жене спонсировавшего «Правый сектор» ровенского капиталиста.

Тот был уже изрядно пьян и канючил у городского головы престижный участок под застройку элитными коттеджами.

– Нэ дам, – стукался тот лбом в лоб просителя. И все начиналось сначала.

В очередной раз послав скучающей даме ослепительную улыбку, «идеолог» едва заметно кивнул на примыкавший к банкетному залу коридор, на что та смежила ресницы.

После этого Деркач встал и неверными шагами направился туда, в одну из комнат отдыха.

Через несколько минут там же была жена капиталиста, он провернул дверную задвижку, а пани, прошептав: «Скориш», задрала на пышных бедрах мини-юбку.

– Моя ты цыпа, – расстегнув штаны, пристроился Васыль сзади.

Когда изрядно вспотевший он вернулся в зал, там ничего не изменилось, разве что голова с просителем договорились и теперь, обнявшись, сипло тянули: «Ридно нэнька моя!», а прокурор с начальником УВД тягали друг друга за галстуки, выясняя, кто главнее.

– Панэ провiдник![54] – привлек его внимание сидящий напротив один из побуревших молодых соратников.

– Ну? – тяжело уставился на него идеолог.

– Дозвольтэ у ночi розбыты дэкiлька памятныкiв жiдам на кладовище? У чэсть батька Бандэры?[55]

– Дозволяю, – чуть подумал Деркач, покосившись на прокурора.

Тот спал, уронив в тарелку голову, а его недавний оппонент тужился поблевать. Но не успел, официанты потащили генерала в туалет, почтительно глядя на лампасы.

Наутро город зашумел. На одном из его кладбищ был разбит десяток еврейских памятников, а остальные помечены свастикой. Одни возмущались святотатством, другие, таких было большинство, помалкивали, а молодежь заговорщицки переглядывалась.

Теперь в Львовской, Тернопольской, Ивано-Франковской и других областях националисты действовали практически открыто. Как грибы-поганки, на центральных площадях и в городских скверах росли памятники Бандере и Коновальцу, организовывались шествия и демонстрации, разжигалась ненависть к России.

Не ограничиваясь этим, «Свобода» и производные от неё «Тризубы», «Оболони» и «Братства» принялись формировать и готовить свои боевые отряды. Во многих западных областях Украины, в бывших пионерских лагерях с турбазами, которые любезно предоставляла местная власть, они организовали «культурный отдых», на который потоками отправляли молодежь, воспитанную в духе национализма. Там исходный материал уже ждали инструкторы, прошедшие Чечню, Северную Осетию или Приднестровье, передающие свой опыт.

Солнечным июньским утром Васыль Деркач как куратор УНА-УНСО[56] по Ровенской области отправился навестить очередной поток курсантов-земляков, обучавшихся в одном таком лагере под Костополем. Впереди на служебном джипе следовал сам куратор с шофером, позади жужжал двигателем грузовой «Богдан», с данью от местных спонсоров.

Настроение у пана Деркача было приподнятое, и он с удовольствием слушал гремящие из колонок магнитолы бравурные марши Третьего рейха. Они весьма почитались в УНА-УНСО. Там чтили и помнили своих хозяев.

«Да, – думал керiвник[57], в такт притопывая ногой, – ещё чуть-чуть и, возможно, меня переведут в Киев, на более ответственную работу».

К тому были причины. Его львовские знакомцы по институтам, Тягнибок с Парубием, давно обретались в столице при должностях и помнили заслуги Васыля, которых у того было немало.

К передаче оружия со взрывчаткой организации (дед исполнил свое обещание) и созданию первой боевой ячейки в Ровно добавились ещё две «акции». Пару лет назад, в канун Дня Победы, он вместе с двумя подручными, по наущению старого Деркача, до смерти забил в квартире ветерана Великой Отечественной войны (преступников местная милиция не нашла), затем организовал поджог еврейской синагоги в Остроге.

Как только свернули на ответвление, впереди возник шлагбаум, а за ним два хлопца в камуфляже. Один быстро его поднял, а второй, с рацией на груди, вскинул вверх руку в нацистском приветствии. Деркач начальственно кивнул, и машины двинулись в сторону бора.

Через несколько минут они въехали в его пахнущую хвоей прохладу и свернули на грунтовку, за которой синело озеро. На дальнем берегу виднелись строения лагеря. Там, на площадке со спортивными снарядами, группа раздетых до пояса парней отрабатывала приемы рукопашного боя, за чем бдительно следил расхаживающий рядом инструктор в темных очках, шортах и пятнистой майке.

Гостей в лагере уже ждали.

Когда, въехав в ворота с растянутым вверху транспарантом «Наша влада повинна бути страшною!», автомобили подкатили к главному корпусу, с его ступеней навстречу вальяжно спустился один из руководителей курсов – здоровенный мордоворот, известный в Ровно по кличке Сашко Билый.

Его родной дядя в годы войны являлся бойцом УПА, и племянник достойно продолжал «святое дело». В начале 1990-х он воевал в Чечне против комуняк, исполняя обязанности палача при Дудаеве и отрезая русским солдатам головы, а вернувшись на родину, занялся бандитизмом. Отсидев за это тройку лет, Сашко ещё больше проникся идеями борьбы, вступил в УНА-УНСО и в свободное от криминала время передавал свой геройский опыт молодым.

Оба «провiдника» – идейный и «боевой» – почеломкались[58], выдав при этом обязательную «Слава!», приехавшие с Деркачом активисты стали его разгружать, таская коробки с мешками в склад, а начальники поднялись в кабинет Музычки.

– Як йдэ навчання, Сашко?[59] – поинтересовался идейный вождь, удобно разместившись у приставного стола в кресле.

– Усэ гаразд[60], – уселся тот в свое кресло, над которым на стене красовался портрет гауптштурмфюрера СС Романа Шухевича.

Несколько позже Музычко с одним из инструкторов демонстрировал гостю учебную подготовку. Одни курсанты, сидя в специально оборудованном классе, осваивали взрывное дело; вторые – в тени под навесом – занимались сборкой и разборкой автоматов и карабинов; из дальнего карьера, за лагерем, доносилась едва слышная пальба – там шла стрелковая подготовка.

После обеда, состоявшего из наваристого борща с пампушками, котлет и абрикосового компота, Музычко пригласил Деркача в сауну, расположенную за главным корпусом. Изрядно напарившись березовыми вениками и освежившись в бассейне с холодной водой, они перешли в гостевую комнату, с висящей на стене кабаньей головой и стильной мебелью, где их уже ждала запотевшая четверть горилки с закусью и холодная «Оболонь» в бутылках.

Первые тосты, как водится, были подняты «за нэньку Украiну и вона героiв», затем пили за все прочее.

– Дати, розповiвши, як я воював у Чечнi з комуняками?[61] – изрядно набравшись, заявил Музычко собутыльнику.

– Эгэ ж, – пьяно икнул тот. – Хочу.

И дальше началось повествование о том, как храбрый «вояк» десятками жег на Кавказе русские танки с бэтээрами, лично разгонял батальоны москалей и сбивал из «стингеров» их самолеты.

– За цэ мэнэ сам Джохар, – поднял Сашко вверх палец, – нагородыв ордэном «Чэсть нацii», та назвав моим имъям вулыцю у Грозном![62]

– Дай я тэбэ розцiлую, дружэ![63] – расчувствовался Деркач, потянувшись к нему сальными губами.

– А ще я там показав, хто таки бандэривцi, – утер щеку Музычко. – Ламати полонэним москалям пальцi плоскогубцями, виколювати очi штыком та вiдрiзавши голови[64].

– А головы навищо?[65] – мутно уставился на него идеолог.

– Щоб граты у футбол[66], – подмигнул ему Музычко и хрипло рассмеялся.

– Ото гэрой! – восхищенно поцокал языком Деркач, после чего набулькал в стаканы горилки. – Будьмо!