Читать книгу Хроники Радея. Тайна Братства Долголетов - Юрий Радеев - Страница 3

Встреча первая: Утренний гость

Сон был не просто странным. Он был визиткой, вложенной в душу против воли. Юрий бродил по лабиринту, который был не столько постройкой, сколько сгустком времени. Камни, холодные и шершавые, под пальцами пульсировали, как живые вены земли. Письмена на них не читались глазами – они впивались прямо в сознание, каждая черта – осколок чужой, давно уснувшей памяти. Воздух был густым и сладковатым, как старый коньяк, и от этой сладости кружилась голова, накатывала тошнотворная благодать. И тогда из-за поворота, где тень была гуще самой черноты, на него уставились Глаза. Они не были прикреплены к лицу – они парили в пустоте, два бездонных колодца, в которых одновременно плескалась радость младенца, узнающего мир, и ледяное безразличие тысячелетий. В них была вся боль и вся мудрость, которые только может вместить вселенная. Юрий проснулся с воплем, застрявшим в горле, и с ощущением катастрофической, невосполнимой потери – будто он забыл пароль от рая.

Сердце колотилось, как пойманная птица о прутья клетки. Душная квартира казалась склепом. Юрий Радеев, писатель-документалист, чьи дни обычно были заполнены выверенными фактами, откинул одеяло, словно саван. Он подошёл к окну, распахнул створку, и в комнату ворвался предрассветный Новороссийск. Город замер в липкой, неестественной тишине, будто затаив дыхание перед чьим-то приходом. Воздух, ещё не раскалённый до степени пытки, нёс прохладу и солёный запах моря – запах бесконечности, которая всегда была рядом, но сейчас ощущалась как никогда остро. Сон отступил, но после себя оставил не тревогу, а щемящее, метафизическое похмелье. «На море, – прошептало что-то внутри него. – Только на море».

На набережной имени адмирала Серебрякова царило царство безвременья. Несколько рыбаков у пирса были похожи на древние менгиры, застывшие в ритуале. Их неподвижность была вызовом бегущим минутам. Небо на востоке разливалось акварелью по стеклянной глади залива – сиреневые тона уступали место персиковым, а те, в свою очередь, золоту. Юрий шёл, вдыхая полной грудью, пытаясь выжечь каленым железом реальности остатки наваждения. Он нашёл уединенное место у валуна, испещренного ракушками – слепыми глазами моллюсков, впустую взиравшими на века. Сел на прохладный бетон парапета, ощутив ледяной укол сквозь тонкую ткань пижамных штанов, и уставился на воду. Чёрная, тяжёлая гладь была похожа на жидкий обсидиан, на поверхность иного мира, где законы физики – лишь робкая рекомендация.

– Неспокойно у вас внутри, юноша. Словно антенну нацелили в эпицентр бури.

Юрий вздрогнул так, что чуть не сорвался вниз. Он был уверен в своем одиночестве. Рядом, словно материализовавшись из самой утренней дымки, стоял невысокий, худощавый старичок. Его фигура казалась выточенной временем из сухого дерева. Аккуратная седая бородка клинышком, неизменная тюбетейка на голове. Но лицо, испещренное картой прожитых жизней, было лишь обрамлением для Глаз. Они были теми самыми – из сна. Яркие, живые, в них плескалась бездна, в которой тонули столетия. Взгляд этот был физическим прикосновением, он проходил сквозь кожу, плоть, кости, достигая самой сердцевины – той самой, что металась в панике с прошлой ночи.

– Вы… Вы откуда? – голос Юрия сорвался на фальцет. Он почувствовал себя мальчишкой, пойманным на шалости.

Старичок усмехнулся, и лучики морщин у глаз разбежались, как трещинки на старом фарфоре, сквозь которые виден внутренний свет. – Ходил, воздухом дышал. А вы сидите, и от вас волнами беспокойство исходит. Сигналите, как маяк в тумане. Местечко найдётся для старика? Он не ждал ответа, устроился рядом с грацией, неожиданной для его вида, поджав тонкие ноги по-турецки. В длинных, почти прозрачных пальцах он вертел гладкий камень, тёмный, как ночное море, отполированный до бархатной мягкости бесчисленными прикосновениями.

– Я не юноша, мне сорок два, – съехидничал Юрий, пытаясь вернуть хоть крупицу контроля над ситуацией.

– Простите старческую привычку, – старичок кивнул без тени насмешки. – Для меня все, кому до трёхсот, – юноши. А некоторые и в четыреста лет мальчишками остаются. Не по возрасту, а по сути.

Юрий хмыкнул, цепляясь за спасительную версию о местном чудаке. – Ну да, конечно. А мне вот как раз триста пять в марте стукнуло, – выдавил он шутку, которая прозвучала фальшиво даже в его ушах.

Старичок повернул к нему лицо. Улыбка испарилась, словно её и не было. Воздух вокруг сгустился. – Врёте. Вам сорок два. Родились вы в семидесятом, в год, когда звезды сложились в знак искателя скрытых истин. А вот мне… – он сделал паузу, и эта пауза длилась, показалось Юрию, целую вечность, – мне триста семьдесят четыре. Я явился в этот мир в 1650 году от Рождества Христова. При царе Алексее Михайловиче, Тишайшем.

Он сказал это с простотой человека, сообщающего, что хлеб покупают в булочной. У Юрия перехватило дыхание. Смех застрял комом в горле. Все рациональные доводы, вся выстроенная картина мира рухнула под тяжестью этого спокойного, неоспоримого взгляда. Этот человек не лгал. Он констатировал. Как факт. Как закон физики.

– Вы… вы кто? – выдавил он, и собственный голос показался ему чужим.

– Меня зовут Матвей Степанович. А если говорить о том, кто я есть… – он отвёл взгляд на горизонт, где солнце уже готовилось к прыжку. – Я – хранитель. Хранитель времени. Представитель очень старого и очень немноголюдного братства. Мы зовём себя Долголетами.

– Братство бессмертных? – с вызовом спросил Юрий, ещё пытаясь найти логику.

– О, нет! – Матвей Степанович качнул головой, и в его движении была печаль целых эпох. – Какое там бессмертие. Я смертен, как и вы. Пуля, яд, бездна водная… Да и просто песок времени, который в конце концов перетирает даже алмазы. Мы не бессмертны. Мы – хрононавты. Мы просто… плывём в ином темпе. Наш метроном отбивает один удар, когда ваш отбивает десять, а то и двадцать. Срок, отпущенный нам, измеряется не годами, а вехами. Веками.

Рассвет вспыхнул. Солнечный луч, тонкий и отточенный, как золотая стрела, ударил в маковку маяка, и он зажёгся, отвечая светилу. Матвей Степанович щурился на свет, и его лицо в эти секунды действительно казалось отлитым из старой, окислившейся бронзы – ликом древнего идола, взирающего на тленное мира сего.

– Зачем вы мне это говорите? – прошептал Юрий, и в его шёпоте была мольба. – Почему я?

– Вопрос в самую суть, – кивнул Матвей. – Не каждый нас видит. Вернее, не каждый хочет видеть. А вы – не просто увидели. Вы… ощутили. Ещё во сне. Это и дар ваш, Юрий, и крест. Вы – хроносомнамбула. Лунатик во времени. Вы чувствуете его тяжесть – в старых камнях, в намоленных иконах, в пожелтевших страницах, что пахнут смертью и вечностью одновременно. От вас исходит сигнал, тихий, но настойчивый, а мы… мы, если угодно, приёмники. Вы сейчас как первый радиоприёмник Попова – фоните, трещите, но вещаете на частоте вечности.

– Сон… Лабиринт… Глаза… – пробормотал Юрий, ощущая, как реальность плывёт под ногами.

– Эхо, – просто сказал старик. – Эхо резонанса. Ваша душа, ваша глубинная память начала вибрировать в унисон с нами. Мы решили, что лучше прийти и предложить руку, чем позволить вам заблудиться в лабиринтах собственного разума.

Он поднялся с парапета с неестественной лёгкостью, его движения были лишены трения о время, они были плавными, как течение глубокой реки.

– История нашего братства – это летопись человечества, написанная не чернилами, а жизнями. Мы не прячемся, но и не выставляем себя напоказ. Мы – соль земли, которая растворяется, но даёт вкус. Мы видели, как империи вырастают из пепла и обратно в пепел обращаются. Мы – свидетели. Но главная наша тайна – причина этого дара-бремени – сокрыта даже от многих из нас.

– И какая же она? – с жадностью, которой сам испугался, выдохнул Юрий.

Матвей Степанович снова улыбнулся своей мудрой, отстранённой улыбкой.

– Это разговор не для одного утра. И не для столь юной души. Это знание – как тот самый камень. – Он показал тот самый, тёмный камень. – Гладкое, красивое, но если поднести его к уху, можно услышать не шум моря, а тихий стон всех, кто к нему прикасался. Опасно. Не для меня. Для вас. Если решите, что жажда знать перевешивает страх – мы встретимся вновь. Вы теперь часть паутины, Юрий Радеев. Ниточка в большом полотне.

Он повернулся и пошёл вдоль набережной, навстречу ослепительному, уже поднявшемуся солнцу. Его силуэт начал дробиться, таять в свете, как утренний туман.

– Ждите! – крикнул ему вдогонку Юрий, повинуясь внезапному, иррациональному порыву.

Матвей Степанович обернулся. Солнце било прямо в глаза Юрию, и на мгновение ему показалось, что старика и вовсе нет, а есть лишь сгусток света, говорящая ипостась самого утра.

– Не я буду ждать, – донёсся его голос, звучавший не в ушах, а прямо в сознании, как мысль, рождённая не тобой. – Ждите вы. Следующая встреча произойдёт, когда вы будете к ней готовы. И помните: долголетие – это не про количество дней. Это про их плотность. И иногда один день может весить как целая жизнь.

Когда солнечный диск полностью отделился от горизонта, на набережной никого не было. Лишь в своей руке Юрий с изумлением обнаружил небольшой, идеально гладкий камень цвета морской глубины. Тот самый. Он был тёплым, словно вобрав в себя утреннее солнце, и на его поверхности, если приглядеться, проступали едва заметные вихреватые узоры, похожие на карту неизвестных звёздных систем. Или на схему того самого лабиринта.

Первая встреча состоялась. И тиканье часов в квартире Юрия теперь звучало иначе.