Читать книгу Хроники Радея. Тайна Братства Долголетов - Юрий Радеев - Страница 4

Книжный каталог теней

Прошло три месяца после того новороссийского утра, что раскололо его жизнь на «до» и «после». Юрий Радеев вернулся к своей московской жизни: работа в архитектурной мастерской, где он чертил линии, делящие бесконечное пространство на функциональные квадраты; метро, где люди-призраки неслись по туннелям, не подозревая, что среди них могут ходить титаны времени; быт, ставший вдруг зыбким и условным, как театральная декорация.

Но мир изменился. Ощущение было сродни тому, когда после долгой болезни вдруг обретаешь обострённое обоняние. Он ловил отголоски веков в скрипе половиц старой московской квартиры, в намозоленных ступенях подземных переходов, в застывшей музыке джаза из соседнего кафе. Он внимательнее вглядывался в лица стариков, ища в глубине их глаз не старческую пелену, а ту самую, неуловимую сталь вечности. Камень, подаренный Матвеем, лежал на его рабочем столе, странный амулет. В моменты стресса Юрий брал его в руки, и гладкая, прохладная поверхность, казалось, поглощала суету, напоминая о существовании иного, растянутого масштаба времени. Камень был молчаливым собеседником, его личный якорь в новом, тревожном море.

В эти выходные его потянуло на большую книжную ярмарку в «Манеже». Это был бессознательный поиск ответов, надежда найти ключ в привычной стихии – среди шелеста страниц и запаха типографской краски, пахнущей знаниями. Он бродил между стеллажами, пропуская через пальцы корешки, как слепой читает шрифт Брайля, пытаясь уловить не текст, а вибрацию.

И вдруг – знакомый силуэт. У стенда с букинистикой, похожий на ожившую гравюру, стоял Матвей Степанович. В той же тюбетейке, в поношенном, но безупречно чистом плаще. Он о чём-то живо беседовал с продавцом, вертя в руках потрёпанный том в кожаном переплёте цвета выдержанного бордо.

Сердце Юрия ёкнуло, запустив древний механизм страха и надежды. Подходить? А вдруг это лишь мимолётное сходство, игра света и тени? Он боялся спугнуть мираж.

Решение принял за него Матвей. Тот обернулся с сверхъестественной точностью, словно Юрий мысленно окликнул его. Его глаза – те самые, бездонные колодцы – сразу нашли растерянного архитектора. В них не было ни тени удивления, лишь тёплая, узнающая улыбка, будто они расстались пять минут назад.

– Юрий! Какая отрадная синхронность! – произнёс он, подходя и пожимая руку с лёгкостью, не оставляющей сомнений в его реальности. Его рукопожатие было твёрдым, но невесомым. – Или, как говаривал один мой знакомый философ, «случайность – это псевдоним Провидения, когда оно не желает подписываться собственным именем». Вы как раз кстати. Скажите, ваша душа лежит к старым картам?

Он протянул Юрию книгу. Это был атлас, «Генеральная карта Российской Империи» XVIII века. Кожа переплёта была потёрта до бархатистости.

– Э-э-э, не силён я в картографии, – честно признался Юрий, чувствуя себя школьником на экзамене.

– Жаль. А я присматривал подарок одному приятелю. Он обожает находить на этих картах ошибки. Говорит, это как искать богословские противоречия в апокрифах – куда увлекательнее канонических текстов. Ну, что ж, – Матвей Степанович с лёгкой театральной грустью вернул фолиант продавцу. – Не судьба. Зато я вижу, вы человек, чья душа не чужда чернил и бумаги. Что-то приглянулось?

– Да так, ничего. Просто дышу.

– Непозволительная роскошь – дышать воздухом, насыщенным мыслями тысячелетий, и уйти налегке! – воскликнул старец с искренним возмущением. – Это всё равно что прийти на пир и не притронуться к яствам. Позвольте составить вам компанию. Не спрашивая разрешения, он уверенно взял Юрия под локоть и повёл через лабиринт стеллажей. Его движения были выверены, будто он был не посетителем, а хранителем этого места.

Он остановился у стенда академического издательства.

– Вот, – его пальцы, тонкие и жилистые, словно сами нашли нужный том, извлекли новенькую книгу. «История климата и её влияние на миграции народов». – Автор – мой старый добрый знакомый. Педантичный до мозга костей. Провёл в архивах… ну, скажем так, времени больше, чем иные династии существуют. Фактически, несколько человеческих жизней. – Матвей Степанович многозначительно поднял бровь. – Время здесь – не фон, а главный действующий герой. Вы почувствуете его дыхание на своей шее.

Затем он подвёл Юрия к полке с художественной литературой и взял скромный сборник рассказов малоизвестного писателя 20-х годов.

– А это – противоядие. Для баланса. Автор этой книги прожил недолго, ярко, как метеор. Он умел ловить сиюминутность, дрожь утра, хрупкость взгляда. Мы, Долголеты, подчас так увязаем в вечном, что забываем вкус мгновения. Этот автор – как колокольчик, напоминающий: «Проснись, это происходит сейчас».

Юрий молча взял обе книги, понимая, что это не просто рекомендации библиофила. Это урок. Две стороны одной медали: вечность и миг.

– Матвей Степанович, я… за эти месяцы столько вопросов накопилось…

– Я знаю, дитя моё, знаю, – перебил его старец с отеческой мягкостью. – Вопросы роятся в вашей голове, как пчёлы в улье. Но и у меня от пыли этих фолиантов в горле пересохло. Не составите ли вы мне компанию за чашкой кофе? Буфет здесь, вопреки всему, подаёт вполне сносный напиток.

Через несколько минут они сидели за маленьким столиком в углу шумного кафе. Матвей с наслаждением отпивал эспрессо, причмокивая.

– Вы говорили о ноше, – не выдержал Юрий. – О тяжком бремени. Что это? Одиночество?

Матвей Степанович поставил чашку, его взгляд стал отстранённым, обращённым внутрь.

– Одиночество? О, это лишь верхушка айсберга. Взгляните вокруг. Что вы видите? Вспышки. Каждый человек – это уникальная, яркая вспышка сознания. Они успевают полюбить так страстно, что сердце готово разорваться, возненавидеть так, что кровь стынет, создать шедевр или совершить ошибку, меняющую ход истории. А мы… мы – зрители в театре, где пьеса длится веками. Ты видишь, как рождается ребёнок, слышишь его первый крик, а через мгновение, буквально оглянуться не успеешь, – стоишь над могилой его правнуков. Понимаете? Это… притупляет остроту восприятия. Рискуешь превратиться в бесстрастный каталог событий, в архивную единицу, утратив саму суть человечности.

– Но ведь это же колоссальный дар! Увидеть историю не из учебника, а изнутри!

– Дар? – Горькая складка легла у губ Матвея. – Попробуйте через двести лет вспомнить не образ любимой женщины, не её портрет, а именно её голос. Тот самый, что шептал вам на ухо. Со всеми обертонами, с лёгкой хрипотцой, с той самой интонацией, от которой сжималось сердце. Это не красивая метафора, Юрий. Это постоянная, тихая, сверлящая боль. Фантомная боль утраченной жизни. Мы вынуждены учиться забывать, чтобы сохранить рассудок. Но, стирая память, мы убиваем самих себя по кусочкам. Вот вам и ноша.

Он помолчал, глядя на кружащие в луче света пылинки – метафоры мириад коротких человеческих жизней.

– Вы спрашивали о нашей истории. Она нелинейна и многоголоса. Мы не тайное правительство, не кукловоды. Мы – хронисты, библиотекари мироздания. Одни из нас ведут летопись наук, другие – искусств, третьи, как я, – душ человеческих. Ваш XX век, например, был для нас испытанием. Катастрофическое ускорение, калейдоскоп надежд и падений на таком крошечном отрезке… Это как наблюдать ускоренную съёмку цветка, который распускается, горит и превращается в пепел за считанные секунды. Головокружительно и опустошающе.

– А как… как появляются новые Долголеты? Вы обращаете избранных? – голос Юрия дрогнул.

Матвей Степанович посмотрел на него поверх воображаемых очков, его взгляд стал пронзительным.

– Прямой вопрос, достойный истины. Нет, не обращаем. Это не магия и не вирус. Это скорее… космическая оговорка. Сбой в матрице бытия. Представьте, что всё человечество – это гигантская река, поток сознания. Большинство капель, родившись у истока, несутся к устью, чтобы слиться с океаном. Но некоторые… некоторые капли обладают иным удельным весом. Они циркулируют в русле, замедляются, застревают в омутах времени, почти не испаряясь. Почему? Законы этого явления – величайшая из наших тайн. Мы ищем разгадку веками. Пока – тщетно.

Он достал из жилетки карманные часы на толстой цепочке, щёлкнул крышкой.

– Ах, время, этот старый тиран… Мне пора. Обещал помочь с каталогизацией одной частной коллекции. Мой коллега собрал уникальные манускрипты по истории Смутного времени. Он был там, знаете ли. Не сторонним наблюдателем, а активным участником. Его заметки… местами жутковаты.

Юрий понял, что речь идёт не о сухих исторических трудах.

– Мы увидимся снова? – спросил он, уже зная ответ, но жаждая подтверждения.

– Непременно. Когда вы усвоите уроки этих книг, – Матвей кивнул на пакет. – Но это лишь пролог. Азбука. Если ваше сердце и разум будут готовы, я могу дать вам нечто большее.

Он замолчал, как бы колеблясь, затем наклонился ближе, и его голос стал тихим, доверительным, почти заговорщицким.

– Вы слышали о библиотеках, которых нет в каталогах? О собраниях книг, написанных не для смертных? Текстов, которые могут свести с ума или открыть врата в иные измерения? Те, что хранят знания Долголетов?

Юрий замер, затаив дыхание.

– Легенды… – прошептал он.

– Нет фактов, есть лишь интерпретации, – парировал Матвей. – Но если вы хотите… я могу дать вам на временное хранение несколько томов из моего личного архива. Не оригиналы, разумеется. Точные копии. Но и они требуют… определённой подготовки души. Пять книг. Каждая – ключ к одной из дверей. Но предупреждаю: некоторые двери лучше не открывать.

– Я готов, – тут же выдохнул Юрий, не задумываясь.

– Не говорите так опрометчиво. Готовность – это не желание, а состояние. Прочтите для начала то, что у вас в руках. А через неделю, в этот же час, будьте здесь. Если не передумаете, я передам вам «Каталог теней». Первый том.

Он поднялся, и его фигура снова начала терять чёткость, растворяясь в воздухе, насыщенном гулом голосов и запахом кофе.

– И, Юрий… будьте осторожны с картами. Иногда они показывают не только дороги в пространстве, но и тропы во времени. А заблудиться в прошлом куда страшнее, чем в любом лесу.

Он исчез. Юрий остался сидеть, сжимая в руках пакет с книгами. Он чувствовал, как по его позвоночнику пробежал холодок не страха, а предвкушения. Он только что получил не просто чтение на вечер, а пропуск в иной мир. И осознание того, что за ним наблюдают, было уже не пугающим, а обнадёживающим. Он был не просто частью чего-то большого. Он стал учеником.