Читать книгу Хроники Радея. Тайна Братства Долголетов - Юрий Радеев - Страница 5

Книги, купленные на ярмарке, Юрий не просто прочел – он прожил их. Научный труд о климате оказался не сухим трактатом, а гипнотическим полотном, где каждая глава была подобна геологическому пласту, обнажающему память планеты. Автор описывал великие переселения народов не как абстрактные стрелки на карте, а как живую, дышащую плоть, движимую тоской по иным землям. Словно он сам шел в этих толпах, чувствуя на спине ледяное дыхание надвигающегося ледника или зной пустыни, выжигающий легкие. Юрий ловил себя на мысли, что цифры и графики здесь – лишь шифр, за которым скрывается непосредственное свидетельство. Свидетельство того, кто видел, как меняется лик Земли.

Но главный сюрприз ждал его в сборнике рассказов. На полях, едва заметным, осторожным почерком, были сделаны карандашные пометки. Не критические замечания, а уточнения свидетеля. Напротив фразы «шел мелкий, назойливый дождь» было выведено: «Нет, морось стояла такая густая, что превращала фонари в расплывчатые светильники душ». Рядом с описанием платья героини: «Не алое, а цвет граната – темное, с кровавым отблеском». Эти пометки волновали куда больше основного текста. Они были голосом из прошлого, тихим шепотом, доносящимся сквозь толщу десятилетий. Каждая из них была крошечным ключиком, открывающим дверцу в реальное, а не вымышленное событие.

Он уже свыкся с мыслью, что встреча с Матвеем произойдет по воле последнего, в нужный момент, как вспышка синхроничности. Но на этот раз все началось с телефонного звонка, прозвучавшего с вызывающей обыденностью.

– Юрий? Говорит Матвей Степанович. – Голос в трубке был таким же спокойным и ясным, лишенным даже намека на помехи, будто они разговаривали не по сотовой связи, а по прямому проводу, протянутому сквозь время. – Надеюсь, чтение оказалось… насущным?

Юрий, застигнутый врасплох посреди рабочего дня, когда он чертил очередной безликий фасад, смог только выдохнуть:

– Да… это было не чтение. Это было посвящение. Эти пометки на полях… они настоящие.

– Ах, моя старческая несдержанность, – усмехнулся Матвей, и в его смехе слышался скрип веков. – Простите, не удержался. Слишком уж соблазнительно внести поправку в историю, когда ты знаешь ее истинный вкус. Но я звоню вам не для покаяния. У меня есть предложение, от которого, полагаю, ваше сердце, ищущее ответы, не сможет отказаться. Вы свободны сегодня вечером?

Час спустя Юрий стоял у подъезда старинного отеля «Метрополь», затерявшегося в тихом переулке в самом сердце Москвы. Это был не пафосный небоскреб, а аутентичное пятиэтажное здание с коваными козырьками, хранящими следы бесчисленных дождей, и массивной дубовой дверью, в которую, казалось, вросли судьбы. Матвей Степанович ждал его в фойе, похожем на музей: темное дерево панелей, источающее аромат воска и прошлого, хрустальные люстры, чьи подвески дрожали, ловя невидимые вибрации, портреты на стенах, с которых смотрели люди с глазами, полными тайн.

– Добро пожаловать в «Метрополь», – сказал он, пожимая Юрию руку. Его ладонь была сухой и прохладной. – Это место… нейтральная территория. Здесь останавливались кое-кто из нашего братства в те времена, когда ветер истории дул в наши паруса. И не только наши. Стены здесь толстые, они умеют хранить секреты. Каждый кирпич пропитан воспоминаниями. Пойдемте.

Он повел Юрия не к лифту – современному и бездушному сооружению, – а по широкой мраморной лестнице на второй этаж, затем по длинному, застеленному глухим ковром коридору. Остановившись у неприметной двери с номером «217», он достал не пластиковую карточку, а настоящий тяжелый металлический ключ причудливой формы и с легким щелчком открыл массивный замок.

Номер оказался не гостиничным апартаментом, а скорее кабинетом алхимика или кабинетом богатого коллекционера времени. Высокие потолки с лепниной, стеллажи до самого верха, забитые книгами в кожаных переплетах, массивный письменный стол красного дерева. И на этом столе, под светом зеленого абажура настольной лампы, лежала аккуратная стопка пожелтевших папок с обтрепанными уголками. На их обложках красовались грозные, будоражащие кровь аббревиатуры: «НКВД», «КГБ СССР», а на одной, самой старой, была вытеснена тусклая царская печать.

– Садитесь, – предложил Матвей, указывая на глубокое кожаное кресло у стола. Падающий свет делал его лицо похожим на резную маску. – Это – копии. Точные реплики. Оригиналы, по понятным причинам, хранятся в более надежных местах. Вне досягаемости времени и людского любопытства. Но информация здесь – подлинная. Это наша с вами история, увиденная глазами тех, кто пытался ее контролировать.

Юрий с почти религиозным трепетом прикоснулся к папке с царской печатью. Кожа была шершавой, живой. Внутри лежали докладные записки, написанные убористым, каллиграфическим почерком. «Секретно. Его Превосходительству Господину Министру Внутренних Дел. По поводу лица, именующего себя купцом Сидоровым, коего местные жители в Архангельской губернии почитают за святого старца и утверждают, будто видели его в тех же летах еще при царе Алексее Михайловиче… Расследование продолжается. Агент «Сокол».

Он листал страницу за страницей, погружаясь в пучину. Досье НКВД 30-х годов: «О „касте бессмертных“ и их возможной связи с троцкистскими элементами за границей». Агенты с пылом неофитов фиксировали рассказы о людях, не стареющих десятилетиями, но выводы были параноидальными, порожденными страхом новой власти перед всем необъяснимым: «Вредительский миф, направленный на отвлечение трудящихся от задач строительства социализма. Подлежит разоблачению».

Самые объемные и холодные папки были из архивов КГБ. Здесь уже не было места мистике – работали расчетливые, как машины, ученые в штатском. Отчеты о наблюдении за «субъектами с аномально замедленным онтогенезом». Попытки вербовки, провалившиеся с комичной, с точки зрения Долголетов, регулярностью: агенты старели, болели, умирали или просто выходили на пенсию, пока их «цели» оставались неизменными, как скалы. Протоколы допросов, где пойманные Долголеты с невозмутимым спокойствием, граничащим с издевкой, рассказывали следователям небылицы, с легкостью выдавая себя за сумасшедших или юродивых. И главный, обескураживающий вывод, сделанный к 1980-м годам: «Феномен представляет определенный научный интерес, но не имеет практического применения для государственной безопасности ввиду его неконтролируемости и непознаваемости. Рекомендуется прекратить активные поиски в целях экономии ресурсов».

– Они так и не смогли нас классифицировать, – тихо сказал Матвей Степанович, наблюдая, как бледнеет лицо Юрия. – Для тоталитарного сознания мы были аномалией, ошибкой в системе. Врагами, шпионами, ресурсом… но только не тем, кем являемся на самом деле. Они не могли осознать, что мы – просто свидетели. Архивариусы, которых не интересует власть, ибо мы видели, как любая власть превращается в прах.

– Но… это же безумие! За вами следили столетиями! Охота… – голос Юрия сорвался.

– Не за нами, юноша, – поправил его старец, и в его глазах мелькнула старая печаль. – Охотились за мифом. А мифами легко управлять, их можно создавать и уничтожать. Мы же научились становиться тенями. Менять кожу, как змеи. Исчезать, оставляя после себя лишь легенды. Этот отель, например, долгое время был «слепой зоной», карманной реальностью. Благодаря его первому владельцу, одному из нашего братства. Он заложил в его стены… определенные защитные свойства.

– Магия? – выдохнул Юрий.

– Нет. Просто знание акустики и свойств материалов. И умение договариваться с духом места. Здесь нас не слышат. Здесь можно говорить открыто.

Юрий провел за чтением несколько часов, забыв о времени. Когда за окном совсем стемнело и огни города зажглись, словно россыпь чужих звезд, Матвей встал.

– Мне пора. Но вам нет необходимости прерывать это погружение. Этот номер зарезервирован. Останьтесь. Прочувствуйте эту атмосферу. Все папки в вашем распоряжении. Ванная комната рядом, ужин принесут. – Он подошел к двери и обернулся на пороге. Его фигура казалась особенно хрупкой и одновременно незыблемой. – Но помните, Юрий. Читайте внимательно. Обращайте внимание не только на то, что написано, но и на то, что вычеркнуто, на поля, на помарки. Цензура – это лучший указатель на истину. Она, как раскаленный шрам, отмечает самое важное. И… будьте готовы к голосам.

– К каким голосам? – насторожился Юрий.

– К голосам, которые остались в стенах. К голосам тех, кто писал эти отчеты. В их усердии, в их страхе, в их глупости – тоже часть правды о нас. Ночь в таком месте – это всегда диалог с призраками. Спокойной ночи.

Он вышел, и тишина номера стала иной – густой, насыщенной, говорящей. Юрий остался наедине с историей, которая оказалась не абстрактной сказкой, а запечатанной в папках плотью и кровью.

Ночь пролетела как один миг, растянутый и спрессованный одновременно. Он читал о своих подобиях – людях, которых ловили, как диковинных зверей, пытались изучать, разбирать на части душу, а потом, разочаровавшись в их «полезности», отпускали с клеймом «шизофреников» или «шарлатанов». Он видел старые, зернистые фотографии, на которых, если приглядеться, угадывались знакомые по описанию Матвея черты: те самые глаза «без возраста», смотрящие с выцветшего картона с вызовом и бесконечной усталостью.

Один документ особенно запал ему в душу. Это была докладная записка молодого, амбициозного капитана КГБ своему начальству, датированная 1975 годом. Он с жаром доказывал необходимость «изъятия субъекта Кассиана для проведения углубленных биометрических исследований», на что начальник наложил резолюцию: «Нецелесообразно. Опыт показывает их невосприимчивость к стандартным методам. А нестандартные могут привести к непредсказуемым последствиям для оперативного состава». И ниже, другим почерком, было приписано: «Они как течь в корабле. Ее можно замечать, но пытаться заделать – значит рисковать потопить судно».

Под утро, когда первый бледный луч солнца упал на стопку папок, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе, как души прочитанных историй, Юрий откинулся в кресле. Он чувствовал себя опустошенным и переполненным одновременно. Он не просто был посвящен в тайну. Он прикоснулся к великому и ужасному знанию, которое сильные мира сего тщетно пытались разгадать, приручить или уничтожить. Он понял, что Долголеты – это не просто люди. Они – живые вехи, воплощенная память человечества. И его собственная, еще короткая жизнь, вдруг обрела новый, невероятный масштаб. Его роль в этой реальности только начиналась, и он с ужасом и восторгом понимал, что пути назад нет.