Читать книгу Верь в себя - Александр Харитонов - Страница 2

(Рим. Последние годы Республики. Империя ещё не началась, но цепи уже висят на плечах слабых. Время, когда человек стоил меньше соли, а крик ребёнка – это лишь помеха в пути.)

Пыль висела в воздухе, будто сама дорога выдыхала от усталости. Караван медленно тянулся вдоль пересохшей равнины – повозки скрипели, рабы шли босиком, оставляя за собой следы, которые ветер стирал прежде, чем их могли заметить.

В одной из телег повисла тишина. А потом – крик. Резкий, сырой, неумелый.

– Она орёт, как свинья перед бойней, – проворчал надсмотрщик, вытирая вспотевшее лицо рукавом.

– Дать ей по роже, – лениво бросил один из караванщиков, даже не оборачиваясь.

– Пока маленькая – не сломается. Пусть кричит.

Женщина, измождённая, бледная, держала на руках новорождённую.

Лицо у неё тряслось, но голос оставался ровным.

– Прошу… не трогайте. Она замолчит.

– Ты не в том положении, чтобы просить? – ухмыльнулся надсмотрщик. Он схватил её за волосы и дёрнул. – Рожаешь у всех на виду. Караван задерживаешь. Нам бы с тебя штраф взять, а не слушать твоё нытьё.

Он потащил её, и из ослабевших рук женщина выронила ребёнка.

Младенец ударился о пыльную землю головой, и закричал снова. Но теперь – иначе. Не из боли тела. А из страха мира.

– Тварь, – выдохнула мать, ползком подбираясь к нему. Она закрыла его собой.

Надсмотрщик занёс руку. Женщина не дрогнула. Даже не отвернулась.

И тогда сзади раздался голос:

– Хватит.

Купец. Один из тех, кто шёл отдельно, в повозке с навесом. Он не посмотрел на мать. Даже не встал. Только бросил устало:

– Оставь. Не убивай товар. Доедут – потом разберёмся.

Она выжила.

Росла в тени повозок, между крысами и костями.

Имя ей дали не сразу. А может, просто забыли.

Там не было слов – только команды, щелчки кнута и шёпот.

– Прячь хлеб, если нашла. Иначе отнимут.

– Не смотри в глаза.

– Если зовёт надсмотрщик ночью – притворись мёртвой.

Однажды она не успела.

– Подойди, – сказал молодой надсмотрщик. В его голосе была ленивость и что-то ещё – скользкое, голодное. Он впервые заметил, что она растёт.

– Ближе.

Она подошла. Он коснулся её подбородка.

– Тихая. Покладистая. Такие мне нравятся.

Она молчала.

– Ты умеешь глотать. Всё: страх, боль, стыд. Это… возбуждает.

Он повёл её за сарай. Там пахло плесенью, потом и чем-то тухлым. Она не кричала. Только считала доски на потолке.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Потом вымыла кровь с ног. Не глядя на других. Те знали. Все знали. Но молчали.

В шесть лет ей сломали руку.

Кувшин вина упал и разбился. Управляющий рявкнул:

– Глупая сука!

Он ударил её ремнём, потом бросил на каменный пол. Что-то в руке хрустнуло.

Она не закричала. Только поднялась. Собрала осколки.

Кровь стекала по пальцам, как масло из разбитой амфоры.

В семь – её продали.

На ярмарке в Остии она стояла на бочке, с верёвкой на шее – как образ будущего, не настоящего.

– Молода. Послушна. Не истощена.

Говорил торговец, гладя её по голове, как собаку.

Мужчины трогали её, смотрели, щупали. Один сунул руку под тунику.

Она не отшатнулась. Просто закрыла глаза.

Новый хозяин – купец Гальбус – взял её на кухню.

Он не был жесток.

Он был равнодушным.

А равнодушие – не кричит, не наказывает, не объясняет. Оно просто не видит.

И от этого – больней.

– Молчи, делай, не думай, – сказал он ей в первый день.

– А если… – начала она.

Он ударил её по щеке.

– Без «если». Раб не спрашивает. Раб – служит.

Но ночью она начала слушать.

Она запоминала, как он говорил с послами.

Как жена диктовала письма.

Как слуги шептались у двери.

Всё складывалось в её памяти – не в строчки, а в карты, по которым она когда-нибудь пойдёт.

Потому что тот, кто слушает – однажды заговорит.

А тот, кто молчит – становится опасным.

В подвале, за кучей камней, она однажды нацарапала пальцем первое услышанное слово:

libertas.

Свобода.

Она не знала, как его правильно писать. Не знала, откуда оно пришло.

Но оно звенело в груди, там, где у других давно осталась только пустота.

– Когда-нибудь, – прошептала она,

– Я не буду вещью.

Она не знала, как.

Но уже знала что.

После этого дни стали одинаковыми.

Утро – до рассвета. Молча.

День – служить. Мыть. Убирать. Не мешать.

Вечер – исчезнуть в углу.

Ночь – не спать, но не шуметь.

Как-то раз она услышала, как повариха Кассина сказала другой служанке:

– У этой внутри ничего нет. Как будто взгляд у неё – не детский, а мёртвый. Жутко.

Ливия стояла за ширмой. Мыла ножи. И подумала:

«Если они считают, что у меня нет души – я свободна.

Потому что они не сломают то, чего не видят.»

Кассина была толстой и ядовитой.

Она не била – она унижала.

– Пыль на полу – как ты: бесполезная.

– Воняет от тебя, как от дохлой козы.

– Где твоя мать? Сгнила под псами?

Ливия молчала.

Но однажды, когда Кассина отвернулась, она влила в её кувшин с вином немного соли и уксуса.

Никто не заметил.

Кроме гостей – они сплюнули и отказались пить.

Кассину вызвали.

Она вернулась с красным лицом и дрожащими руками.

После этого – больше не оскорбляла.

Ливия не улыбалась.

Но в ту ночь спала крепче, чем за всё своё детство.

Иногда она выходила ночью во двор.

Смотрела на звёзды.

И шептала:

– Мама. Я ещё здесь.

Она не помнила лица матери.

Только голос.

И верила – где-то, среди этих звёзд, мать смотрит на неё.

Не бог, не ангел. Просто – женщина, которая когда-то не позволила убить её в первый день.

И от этого звёзды казались ближе.

Однажды Гальбус пригласил гостей.

Трое мужчин в дорогих тогах.

Пальцы – в кольцах. Речь – вязкая.

Они ели, пили, и хвалили вино. А потом – заговорили о ней.

– Новая девочка на кухне, – сказал Гальбус. – Тихая. Умная. Слишком даже.

Один из мужчин подозвал её:

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

– Говоришь, как взрослая. Кто тебя учил?

– Никто. Я просто слушаю.

Он усмехнулся.

– Рабы не читают, девочка. Книга – это цепь, которую ты выбираешь сама.

А ты – уже закована.

Он провёл пальцем по её щеке:

– Умных рабов боятся. Лучше быть тупой и живой, чем умной и мёртвой.

На следующий день она нашла на кухне кусок бумаги – старый счёт.

Спрятала его. Носила с собой.

Три недели – каждую ночь – доставала. Смотрела. Сравнивала.

Слова были чужими. Но она пыталась.

«Одна и та же закорючка есть в словах соль и сосуд… значит, она значит одно и то же… S… это буква.»

Это было ничто.

Но это был шаг.

И вот – главное открытие:

Она поняла —

тело её принадлежит другим.

Но разум – только ей.

Если она сохранит мысль – она свободна.

Если она вырастит в себе язык, который никто не отнимет – она непобедима.

Пусть все считают, что внутри неё – пустота.

Пусть.

Она строит империю. Внутри. В тишине. С первого слова.