Читать книгу АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА - Алексей Василенко - Страница 10

Невельской в те дни никого не желал видеть. Слухи по Петербургу разносились мгновенно, и хотя многие уже знали о предстоящем разжаловании капитана, о грозе, которая собралась над его головой, весть о заседании специального комитета бурно обсуждалась. Одни злорадствовали, другие уповали на милость императора, который должен был утвердить решение. Словом, мнения были самые разные. И очень мало было людей, которые сказали бы: ты, капитан, прав в своих исканиях и подвигах. Людей, которые почувствовали бы, что помилование (если оно, конечно, будет) оскорбительно. Оно означало бы наличие действительной вины, а вот именно это Невельской не хотел на себя принимать. И ещё меньше было людей, которые пренебрегли бы общественным смутным бурлением и просто нанесли бы визит, не озираясь по сторонам в испуге: не заметил ли кто. Поэтому, когда постоянный спутник капитана верный слуга Евлампий доложил о госте, Невельской не просто обрадовался старому другу-однокашнику. Он был счастлив ещё и потому, что хоть кто-то нарушил его затворничество.

А пришёл Алексей Бутаков. Не просто товарищ, но и выходец всё из того же костромского края, земляк, приехавший сейчас в столицу из приаральской пустыни. Там он уже два года вёл работу, очень похожую на ту, которую вёл на окраине России Невельской: уничтожал на карте империи огромное белое пятно, описывая берега совершенно неизученного Аральского то ли моря, то ли озера.

Встреча получилась и трогательно-радостной, и грустной одновременно. Не виделись они уже давно. Бутаков как попал за десять лет до того в кругосветку, как увлёкся гидрографией и научными исследованиями, так и пропал для друзей – всё путешествовал по малоизвестным местам. И вот теперь в разных концах империи они занимались, по сути дела, одним и тем же: приращивали к России новые земли. Так что разговаривать было о чём, не считая воспоминаний об учёбе.

С удивлением они обнаружили, что и обстоятельства служебные у них тоже сходны. Алексей Бутаков тоже пошёл против воли императора, тоже заслужил монаршую немилость. Было это ещё тогда, когда в Оренбурге он готовился к экспедиции. Как было положено, нужен был художник, который с натуры делал бы зарисовки, а после этого, обработав их, представил бы наглядные образы и берегов с заливами, и островков, и растительности. Учёным были нужны и документальные изображения местных жителей, детали их костюмов, быта. Но художников, которые добровольно согласились бы на пытку пустыней в течение длительного времени, всё не находилось.

И тут давний знакомый Бутакова, оренбургский чиновник Михаил Лазаревский сказал Алексею Ивановичу, что неподалёку служит ссыльный солдат – из крепостных, но выкупленный несколькими состоятельными людьми за его художественный и поэтический дар. Он оказался замешан в противогосударственных делах не очень серьёзного толка, вошёл в какой-то кружок, но несмотря на то, что все его сообщники – молодые дворяне – были или прощены или получили минимальное наказание, его, бывшего крепостного, сослали в солдаты на двадцать пять лет, практически на всю жизнь. Более того, лично император добавил к этому, пожалуй, самое страшное и жестокое: полный запрет на написание чего бы то ни было и запрет на занятия рисованием. Вот этого-то человека и забрал в экспедицию Алексей Бутаков.

– Два года он не только работал, то есть занимался, практически, запрещённой деятельностью – рисовал и… да, да, писал стихи, а мы усердно «не замечали» этого. Впрочем, он и ещё один ссыльный – геолог Вернер и жили вместе с офицерами, в каюте построенной нами паровой шхуны «Константин»…

– Как – построенной? В пустыне?

– А ты как думал? Каждую деталь, поступавшую из Швеции, возили на верблюдах! А потом и ещё одно судно построили! Назвали в честь Перовского.

– Ну и что с этим поэтом-художником стало потом? По истечении двух лет?

Бутаков помрачнел:

– Ты знаешь, я сам об этом думаю. Было ли благом то, что мы дали ему два года передышки, вернули в нормальное человеческое состояние? Ведь после того, как мы завершили работы и свернули экспедицию, его не просто оставили тянуть солдатскую лямку, а отправили в самое гиблое место, в пустыню ещё страшнее, в неимоверные безводье и жару. Место это называется пост Новопетровский на полуострове Мангышлак, что вдаётся в Каспийское море… Я молю Бога, чтобы дал ему возможность выжить, перенести эту муку. И тогда миру явится новый поэт и художник…

– Как его звали?

– Почему – «звали»? Зовут. Шевченко его фамилия. Тарас Григорьевич. Запомни. Может быть, Бог даст, – ещё услышишь о нём…

Они сидели тихо, беседа текла и текла, проникая в потаённые уголки души, прихотливо следуя за течением мыслей. В какое-то мгновение Невельской догадался о причине этого визита, но тщательно скрываемое сочувствие однокашника, хоть и могло быть поводом для обиды, таковым не стало. Противу чаяния они становились всё ближе и понятнее друг другу. Невельской уже смог говорить даже о своём предполагаемом будущем:

– Понимаешь, Лёша, я матросского житья не боюсь. Всё мне хорошо знакомо на любой ступеньке. Да к тому же – голова-то остаётся на плечах, займётся главным своим занятием вплотную – думать будет, думать!..

– А ты думаешь, что у Шевченко голова хуже?

– Не сравнивай. Меня каждый второй-третий офицер на флоте знает, служба полегче будет, будут какие-то возможности как-то проявить себя.

– Если говорить о том, что тебя ждёт, то я не без оснований полагаю, что ты проживёшь и без привилегий, и без чинов. Но не кажется ли, что от тебя, как от чумного, отстранятся сразу те, кто хорошо знал и Генашу, и капитана Невельского, и даже те, кто считал за честь быть с тобой знакомым? А ведь такое испытание человеческой подлостью не всякий может выдержать.

– Нет, ты не прав. Мир не без добрых людей Ты ведь помогал этому… Тарасу!

– И что? Много ли таких помогальщиков было? На всю Россию десятка два. И всё, Гена! И когда сравнишь эту горстку людей добрых сердцем с числом людей, с которыми поэт общался… Тебя ведь тоже подобное может ждать. А ведь ты ещё неженат. Представь на мгновение, если бы семья от тебя отвернулась? Примеров таких – сколько угодно!

– Да что ты всё обо мне! Я об этом и думать не хочу. Ты с другой стороны посмотри. Вся эта история со мной как ударит по матушке моей? Как ей-то пережить? Или про матросов с «Байкала» подумай. Их-то запорют ни за что ни про что! А ведь они у меня не знали всего этого, я же лучших матросов отбирал с «Авроры», тех, с кем по морям ходить довелось достаточно… Я уж не говорю о товарищах моих по трудам морским. Ведь и им, годами ждавшим нового чина, грозит как минимум понижение, если не разжалование! У нас ведь память на такие дела очень крута. Что-то никого из декабристов до сих пор, около четверти века прошло, не помиловали. Нет, им про карьеру после подобных переделок и думать нечего! Вот о чём душа болит, что меня мучает…

А про то, что я неженат, я тебе простую историю расскажу.

Когда после кругосветки Кронштадт-Петропавловск и после открытия Татарского пролива и Амурского фарватера в устье, после бешеной радости от этого открытия я чувствовал себя летящим над океаном, над всей планетой, Ника реяла у меня за плечами, мне всё казалось по силам, я мог отважиться на что угодно, я был уверен в благосклонности ко мне Фортуны! По договорённости с Муравьёвым я приехал в Иркутск: нужно было закончить отчёты и карты для рассмотрения их в Петербурге. Жил я тогда в доме генерал-губернатора, а поскольку он очень гордился нашим походом, то и меня, хотел я или не хотел, представлял повсюду как отважного моряка, совершившего открытие мирового масштаба. Поэтому приходилось принимать участие во всех балах и праздниках. Николай Николаевич тогда почему-то был очень озабочен моей холостой жизнью, как бы невзначай знакомил меня с родителями девиц на выданье. Именно он и представил меня двум сёстрам. Обе – красавицы! Поначалу, правда, не зацепило меня. А позже в одну из них я… влюбился! Ты же знаешь, я всегда сторонился женщин, они всегда казались мне каким-то другим миром, другой планетой – не враждебной, не инородной, а просто другой. Да ещё эта скованность, неловкость в общении, заикание моё, чёрт бы его побрал! Ну, не считал я себя никогда существом, пригодным для семейной жизни!

Так и дожил анахоретом до тридцати пяти лет. А ты знаешь, возраст этот – особенный. Если кто-то до него не любил, то это рубеж, после которого только два пути: или навсегда остаться одиноким или влюбиться. И тоже навсегда. Вот это несчастье со мной и произошло…

– Почему несчастье? Наоборот! Счастье величайшее!

– Э-э, нет, брат. Так могло бы быть, но так не было. Поначалу всё шло прекрасно: я чувствовал, что не безразличен ей. А это для меня был очень важный момент. Дело в том, что она на семнадцать лет моложе меня. Только-только после окончания института благородных девиц они с сестрой приехали в Иркутск, вышли в свет. И естественно – вокруг стали виться кавалеры: родовитые, молодые и успешные. А Екатерина Ивановна, конечно же, со всем восторгом, присущим молодости (восемнадцать лет!), буквально купалась во всех этих комплиментах, приглашениях на танец, взглядах и натужном остроумии кавалеров всех мастей. И тут появляется какой-то мрачноватый и угрюмый капитан, о котором все говорят, смотрит на неё, не отрываясь, и независимо от себя вдруг включается в этот хоровод, к которому он не привык, в котором чувствует себя чужим.

Зато рассказы его можно слушать, не отрываясь: новые земли, дальние страны и берега, незнакомые обычаи и имена… Какой простор для воображения романтической натуры! Не думаю, чтобы я понравился ей сразу, но постепенно мы всё лучше узнавали друг друга и я начал чувствовать её симпатию…

Но ты знаешь – жизнь наша от нас не зависит, а если и зависит, то в очень малой степени. Пришла пора уезжать с документами.

Муравьёв что-то чувствовал или знал заранее, но в Петербурге я получил выволочку… ну, ты слышал, наверно. Но всё утряслось. Император велел перепроверить мои данные, наказывать за самочинность не стал. А чуть позже оказалось, что я всё-таки прав… В общем, какое-то время было не до романтических грёз.

Зато через некоторое время началось… Ты знаешь, о радостях любви во все времена пишут и рассказывают, красочно воспевают их, при этом забывая рассказать о мучениях любви, о неизбежно сопутствующих ей страданиях. Я не находил себе места, я всё время хотел быть рядом с ней, мучился, представляя возле неё какие-то силуэты, воображая какие-то слова, сказанные не мне… Это был настоящий ад любви, который, будь я помоложе, был бы, вероятно, более бурным, но и легче преходящим. Но мне тридцать пять!

И всё же наступил момент, когда я отчётливо почувствовал, что я получу согласие, когда сделаю предложение и попрошу её руки у опекунов сестёр, уважаемых в Иркутске людей. Их дядя – гражданский губернатор Иркутска. Но… Нужно было уезжать, что-то помешало, – скорей всего моя стеснительность, и решительный разговор так и не состоялся. Были письма, где всё отчётливей и ярче разгорался огонь в душе Екатерины Ивановны, где я получал надежду… нет, уверенность, что любовь моя не отвергнута. Месяцы разлуки…

А затем случилась катастрофа. Недавно проездом в Петербург был я в Иркутске. Я пытался увидеть Катю, но опекунша буквально прятала её от меня, хотя тогда ещё о разжаловании и речи не было, а когда я вышел на прямой разговор с ней и объявил, что я прошу руки Екатерины Ивановны, то получил решительный отказ. Мне было сказано, чтобы я не питал никаких надежд, поскольку Катя любит какого-то Пехтеря (я как-то видел его: молодой, остроумный хлыщ). Даже великодушное посредничество супруги Муравьёва не помогло: я стал прокажённым, общение со мной могло испортить жизнь любому человеку, вот как тебе, например, сейчас…

Бутаков рассмеялся:

– Да уж! Но мне не так страшно, потому что я тоже в какой-то степени заразен! Так что не беспокойся за меня.

– Что ж! Недаром говорят, что зараза заразе не заразительна!

Отсмеявшись, Невельской задумался тяжело, вышел душой из дружеской беседы, унёсся куда-то в иные сферы. Бутаков ему не мешал, терпеливо ожидая его возвращения. Потом Геннадий Иванович, горько вздохнув, сказал:

– И всё же не верю я, не верю, чтобы она могла так легко забыть… Пехтерь! Что такое – Пехтерь? Да, сейчас я сам в преддверии каких-то неизвестных мне событий в ближайшем будущем не могу ничего ей предложить, ничего не могу обещать. Да, сейчас я сам устранюсь с её пути, не желая омрачать ей жизнь. Но – хотя бы слово сожаления или прощения! Неужели не заслужил любовью своей? Не ве-рю… Не ве-рю…

А Алексей Иванович думал в это время о том, какие ещё испытания предстоят честному и чистому его другу, с какой только человеческой низостью придётся ему столкнуться. Пресловутое морское офицерское братство – не более чем фикция. Не существует на флоте всеобщей взаимопомощи, поддержки. Так же, как все люди, моряки делятся на честных, порядочных и на подлецов, негодяев.

Сколько угодно найдётся бывших знакомых и приятелей, которые с внутренним наслаждением будут отправлять матроса Архимеда-Невельского драить медяшку или наводить приборочку в гальюне! А другие, более приличные, не посмеют возразить против придирок и будут отворачиваться, молчать. А оголтелые – и таких тоже немало – будут приказывать пороть его линьками на баке… Так что карта дальнейшего жизненного пути Геннадия Ивановича полностью в руце Божией, и неизвестно, какая ему выпадет судьба…