Читать книгу АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА - Алексей Василенко - Страница 6

Дня этого ждали, к нему готовились. Сведений о том, что давным-давно установившуюся традицию встречи генерал-губернатора Муравьёв отменил или изменил, не было. Поэтому к торжественному приёму по такому случаю дамы шили новые туалеты, чиновники заучивали наизусть основные результаты деятельности на занимаемых ими постах, чтобы (не дай, Боже!) не споткнуться при ответе на неожиданный вопрос, который вполне мог последовать.

Почти каждый, мня себя чуть ли не провидцем, высказывал предположения о первых действиях Муравьёва или надеялся высмотреть что-то в чертах лица, что помогло бы в дальнейшем действовать в соответствии со вкусом и взглядами нового начальника.

Разночинная публика в лавках, трактирах и других заведениях, которые в русской провинции вполне заменяли аглицкие клубы для общения и уточнения своих политических взглядов, оживлённо обсуждала возможные первые шаги нового губернатора. Будет создавать своё окружение из жителей края или пригласит бывших друзей и сослуживцев? Сразу же и в Иркутске нашлись люди, которые когда-то, вроде бы, даже и служили с ним вместе: кто на Кавказе, кто при усмирении поляков, кто на Балканах. Как анекдот рассказывали историю с таинственной женщиной, которая во время пребывания Муравьёва в Абхазии жила у него в доме в качестве… невенчанной жены? Наложницы? Домоправительницы? Никто не знал этого. Более того – никто её и не видел. При неожиданных визитах к Муравьёву успевали заметить мелькнувшую и скрывшуюся изумительную фигуру или даже испуганный взгляд огромных глаз, брошенный из-под края платка, прикрывшего мгновенно её лицо. От любых расспросов на эту тему Муравьёв уходил, а настаивать на ответе, зная его крутой нрав, никто бы не решился…

Но это всё было в прошлом. Ныне впереди Муравьёва бежала слава его красавицы-жены и… неизвестность. Очень уж мало знали иркутяне о новом генерал-губернаторе, прибывшем поздним вечером 12 марта ещё не начавшейся толком весны 1848 года. Уже дошли слухи из Красноярска, где Муравьёв несколько дней проверял состояние дел. Там – тоже неизвестность. Ни о каких решительных действиях не рассказывали. Возможно, какие-то действия будут позже. Вот потому и думали в Иркутске: будет ли этот посланец императора одним из многих, не оставивших заметного следа на этой земле? Или его имя будет записано в историю города и края?

Ждали, что до торжественного приёма генерал-губернатор несколько дней отдохнёт после долгого и тяжёлого пути. Но он, въехав ночью в свою резиденцию, сообщил встречавшим, что знакомство с обществом назначает на завтра. При этом он совершенно отчётливо дал понять, что праздных любопытствующих в виде членов семей на этой встрече быть не должно, и она не предполагает бала или ужина. Немедленных докладов тоже не принял:

– Всё – с завтрашнего дня! Я начинаю работу в шесть утра. К этому времени жду дежурного чиновника.

Но едва встречавшие покинули резиденцию, Муравьёв, несмотря на поздний час и полнейшую неразбериху, обычную для любого переезда, одного за другим принял нескольких незаметных и незнакомых домочадцам людей. Некоторые из них тоже приехали из Петербурга, но значительно раньше, и жили в Иркутске, стараясь не обращать на себя внимания. Другие были местными жителями. И все они загодя получили от Муравьёва задание изучить обстановку. Они передавали Николаю Николаевичу какие-то бумаги, что-то Муравьёв велел записывать помощнику, и Корсаков строчил непрерывно.

Работа эта шла ещё несколько часов.

На следующий день официальный приём остудил и насторожил многих. В зале резиденции, бывшего дворца несметно богатого купеческого семейства Сибиряковых, собрались все, кто по своему положению должен был представиться новому генерал-губернатору: чиновники, военные, купцы и промышленники, делегация думы… Все по очереди подходили к человеку, который даже в таком случае не сменил свой обычный армейский мундир на парадный. Невысокий, рыжеватый, с откинутой назад головой, что придавало ему некую высокомерность, он внимательно выслушивал каждого из подходивших, острый взгляд его скользил по говорившему, как бы просвечивая его насквозь, как бы оценивая: ну и что же ты есть, мил человек, как мы с тобой работать будем?

Почему-то почти каждого смущала раненая рука, которую Муравьёв держал на перевязи. Она сбивала с давно установленного ритуала, внося в него какие-то побочные ощущения. Неловкости в обстановке добавилось, когда Муравьёв, выслушав представление видного чиновника из горного ведомства, занимавшегося всей золотодобычей края, заявил, что он, как генерал-губернатор, вряд ли будет с ним работать. И предложил ему немедленно подать в отставку. Разверзлись небеса, и молния ударила. Причём, все присутствовавшие прекрасно понимали, что ударила она правильно, потому что деятель сей был взяточником известным. Тем не менее тайное переглядывание и тщательно скрываемая ухмылка на лицах присутствующих говорили о том, что удар был неточным. Муравьёв заметил это и не стал задерживаться и развивать вопрос в подробностях. На театрально преувеличенный удивлённый взгляд чиновника ничего не ответил. Позже узнал, в чём ошибся. Он просто не был информирован о неких тонкостях гражданской жизни.

Оказывается, ведомство весьма прочно было защищено от подобных поползновений: горные служащие могли уйти в отставку лишь по старости или по болезни. Гром прогремел, а молния-то прошла мимо… Впрочем, уже в ближайшие дни нашлись добрые советчики, и вскоре Миша Корсаков доставил чиновнику очень убедительное официальное свидетельство о его, «золотодобытчика», серьёзной болезни. Именно по причине заболевания взяточник должен был подать просьбу об отставке. Вскоре он исчез с горизонта.

Несколько лет спустя на вопрос об этих первых днях своего правления Муравьёв отвечал с видимым удовольствием: ему нравилось вспоминать, как буквально железной рукой приходилось внедрять организованность и порядок. День его был расписан буквально по часам: начиная с шести утра до позднего вечера были назначены доклады чиновников всех возможных ведомств. И горе тому из них, кто опоздает явиться более чем на четверть часа.

Николай Николаевич его уже не принимал. Если нечто подобное повторялось, виновник знал, что долго на своём посту он уже не удержится.

Из приёмной в кабинет вереницей проходили не только чиновники, но и купцы, артельщики, офицеры; шли не только русские – очень много приходило местных бурятов с жалобами на произвол различных полицейских и прочих чинов.

Не бывали в приёмной люди только одной категории. Их мнением Муравьёв очень дорожил, их советами сразу же по прибытии начал пользоваться, их знания постарался пустить на пользу обществу. Но общество их боялось, общество их чуралось. Родовитые и состоятельные иркутяне и представить себе не могли, что они могут общаться с государственными преступниками! А этих людей называли так уже без малого четверть века, с 14 декабря 1825 года… Более того: любое упоминание о давних событиях, любое напоминание об участниках декабрьского бунта, ещё заточённых в самых глухих уголках империи или проливавших кровь рядовыми солдатами везде, где становилось очень горячо, любое возрождение этих имён всё ещё расценивалось, как деяние предосудительное. Ведь люди, даже не сочувствовавшие декабристам, сразу поняли, какой позор мирового масштаба навлёк на себя царствующий дом в лице Николая I. В первый и последний раз в истории человечества бешеная злоба этого правителя заставила его пойти на международное преступление всемирного негласного закона: он приказал повесить руководителей бунта во второй раз после того, как сам Господь помиловал их, обрушив виселицу. Пойти против Бога, против Судьбы посмел только один из монархов за долгие столетия: император Николай I…

И не учитывать этого генерал-губернатор не мог, именно поэтому встречи его со ссыльными декабристами не афишировались, помощь им была и вовсе негласной. В селениях вокруг Иркутска жили Волконский и Трубецкой, Быстрицкий и Поджио, Муханов и Бесчаснов… Но открыто бывали в доме Муравьёвых только жёны декабристов – красивые, умные, не опустившиеся под ударами судьбы, – с которыми так нравилось общаться Екатерине Николаевне.

Любой шаг Николая Николаевича вызывал интерес, разносился эхом по всей Сибири. И это были отнюдь не только удовлетворение и благодарность. Целыми стаями чёрных птиц летели в Петербург жалобы и доносы. Муравьёв знал об этом, знал и о том, какие могут быть последствия, но его уже несло новое дело, оглядываться было некогда, и он во всём решил полагаться на свою удачу? везение? судьбу? И судьба к нему благоволила.

Иркутский губернатор Пятницкий, как выяснилось, крепко завяз в тёмных делах с золотишком. «Не замечаемые» им незаконные золотодобытчики, разбойники, грабившие золотонош, полиция, зачастую «не успевавшая» найти и схватить разбойников, – все они составляли невидимую сеть, исправно вылавливавшую российское золото на пользу себе, и служившую в немалой степени основой благосостояния губернатора. А поскольку первейшим делом своим Муравьёв считал наведение порядка в «золотом вопросе», то Пятницкий, естественно, забеспокоился и тут же отправил в Петербург донос о близости генерал-губернатора к государственным преступникам.

Последствий донос не имел, если не считать объяснений, которые Муравьёву всё-таки пришлось дать императору. Зато постепенно положение с добычей золота стало налаживаться. Муравьёв брался за ключевые вопросы, действовал быстро и жёстко по необходимости. Но при всех этих разнообразных делах (торговля с Китаем, борьба с откупами на продажу соли и винокурение, реформа военного устройства края, создание школ для крестьян и низших училищ, создание Сибирского отдела Русского Географического общества) он не уставал подчёркивать необходимость продвижения на восток, освоения Амура, Сахалина и… Камчатки! Да, да, давным-давно обжитая Камчатка по мнению Муравьёва требовала ещё очень многих усилий для своего развития. Именно поэтому совет императора, если не повеление, совпадали с его душевными устремлениями. Именно поэтому ещё в Петербурге он даже на день не выпускал из виду подготовку похода нового транспортного корабля в Петропавловск, позже помнил о своём обещании прислать туда согласованные инструкции по проведению исследований берегов Охотского моря и поискам входа в Амур, о чём они с Невельским обстоятельно беседовали перед отъездом. Именно поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, сразу после получения нового звания генерал-лейтенанта Николай Николаевич засобирался в дальний путь, для чего не понадобилось даже составлять маршрут. Он был опробован уже очень давно: санным путём до пристани на Лене, затем – сплав на лодках по реке до Якутска, а уже оттуда караваном до Охотска. Отсюда – ещё один способ передвижения, морской. А там – конечная и самая дальняя цель – Петропавловск.

Неведомый Петропавловск стал объектом мечтаний могущественного генерал-губернатора Восточной Сибири с очень давних пор. Как-то, при очередном стоянии возле большой карты России (это было одним из любимых занятий с детства) он глянул на Камчатку. Нового для себя ничего не обнаружил, но на этот раз вдруг отчётливо увидел в очертаниях устремившейся в Тихий океан стремительной акулы, каковой всегда представлялся ему полуостров, некий знак свыше, указание на роль, которую может сыграть Камчатка при заботливом и внимательном отношении. С этого момента он «заболел» этими берегами.

И это задолго до того момента, когда он впервые сам увидел с «Иртыша» слегка зазеленевшие горы, тянущиеся с севера на юг бесконечной полосой, да сахарные головы сопок-вулканов, выглядывавших из-за передовых цепей невозмутимыми сторонними наблюдателями, которые твёрдо знают свою силу и уверены в том, что достаточно им рассердиться, и все усилия людишек на побережье, пытающихся строить что-то, будут превращены в прах… Муравьёв, конечно же, знал, что вулканов на Камчатке много и что некоторые из них уже устали от самоуверенности и не заметили, как постепенно возраст их успокоил, умерил пыл до той степени, когда становятся они не такими опасными, и всё реже просыпаются они от тысячелетней своей перемежающейся дремоты…

Но красивы они были – невероятно! Конусы сопок ещё в полном зимнем убранстве, несмотря на деятельно распоряжающуюся жизнью красавицу-весну здесь, поближе к берегам. Будь Муравьёв художником, он восхитился хотя бы тем, что для картины ему здесь понадобятся всего три краски: белая, синяя и зелёная – чистые-чистые, без малейших примесей. Возможно, так оно и было бы. Но Муравьёв художником не был. Смотрел он на залив совсем под другим углом зрения.

Три недели плавания на «Иртыше», выкупленном у англичан и переоборудованном компанией, утомили всех. Длительные морские плавания при бесконечном многообразии морей и океанов, когда нет похожих погод, волн, берегов и ветров, всё же однообразны повторением распорядка дня и занятий на ограниченном пространстве утлого челнока (с точки зрения океана!). Поэтому люди как-то по-особому оживляются при приближении к месту назначения, «чувствуют» это приближение задолго до реального, и кажется им, а может – так оно и есть на самом деле, что воздух вокруг становится другим. Если в начале плавания запах моря зовёт тебя в неведомое, куда-то за тридевять земель, то в конце в воздухе чудятся запахи земли, лесов, даже душные дымные поселения тянут путника к себе.

Приключений по пути не случилось, если не считать эпизода, который во всех странах, на всех кораблях, на всех океанах считается чрезвычайным. Это момент, которого все моряки подсознательно ждут и которого опасаются всю жизнь. Это всегда отчаянный и резкий крик:

– Человек за бортом!

Вперёдсмотрящий заметил ныряющий на довольно крутой волне китобойный бот, с которого люди махали руками, другие вытаскивали своего товарища из воды. Подойдя поближе, капитан «Иртыша» велел спустить пару шлюпок. Уже вскоре бот был взят на буксир, а промокшие насквозь моряки, оказавшиеся французами-китобоями, плясали от радости на палубе «Иртыша», отмечая своё спасение и согреваясь заодно.

Потом они долго рассказывали, как шли за китом, даже загарпунили его, но он всё же сорвался, оставив кровавый след в воде и катастрофическую оплеуху хвостом по боту в наказание. Команда оказалась в воде, в которой в этих широтах долго не продержишься. Хорошо хоть, что бот зачерпнул мало воды и остался на плаву. Если бы не русские, то они очень скоро погибли бы без утонувших запасов еды, без исчезнувшего в океанских просторах анкерка с пресной водой, в промокшей одежде на свежем весеннем ветру…

Сейчас французы толпились у борта и тоже смотрели на открывшуюся панораму Авачинского залива.

Восторженно ахали и вздыхали дамы, глядя на разворачивавшуюся перед ними картину, но Николай Николаевич в этот момент занимался весьма странным для постороннего наблюдателя делом: он был сейчас… английским адмиралом. И всё время, пока «Иртыш» стоял, ожидая лоцмана для проводки в бухту, Муравьёв думал над тем, как можно проще и легче… полностью уничтожить Петропавловск со всеми его незамысловатыми строениями и слабенькими укреплениями. Он разглядел береговые батареи, прикрывавшие «горлышко» Ковша, малого Авачинского залива, найдя размещение их довольно удачным, довольно быстро определил место, удобное для высадки десанта, прикинул, сколько людей понадобится для атаки на город. Получалось, что особого препятствия для нападающих Петропавловск не представлял. И это при том, что российские военные корабли бывали здесь очень редко и оказать камчатской «столице» помощь смогли бы лишь случайно. В общем, лёгкая добыча. И если я быстро пришёл к такому выводу, размышлял Муравьёв, то и противник, вероятно, хорошо осведомлён об истинном положении вещей. Впрочем, обо всём этом – на берегу. Положение гораздо сложнее, чем казалось издали…

…Поездка на Камчатку, предпринятая им не только по приказу императора, но и по собственному желанию, была первой и последней в его жизни. Но и след она оставила в душе тоже на всю жизнь. Даже дорога до Якутска – многими и давно наезженная и обкатанная – казалась путешествием по неведомой стране, настолько отличалось представление о тех краях от реальной действительности. А уж путь от Якутска до Охотска даже при хорошей военно-походной подготовке Муравьёва показался ему совершенным кошмаром. Сотни вёрст по бездорожью, по тропам, которые то и дело практически исчезают во мхах да во болотинах, тысячи подъёмов на сопки и отроги невысоких хребтов, десятки рек, каждая из которых может быть непреодолимым препятствием. И если генерал-губернатора встречают неприбранными избами, отсутствием сменных лошадей, бестолковыми местными распорядителями, каково же положение простого путешественника или торговца или казённого человека, едущего со срочным поручением?!

Больше всего клял себя Николай Николаевич за то, что позволил уговорить себя и взял в поездку жену. Катеньку он, в общем-то, понимал: такая возможность побывать в краях девственной природы, краях неизученных, неведомых может представиться лишь раз в жизни, а любознательность, стремление ко всему новому были одной из основных черт её несколько авантюрного характера. Но вот причины, позвавшие в этот сумасшедший путь компаньонку жены и подругу, он не понимал. Ну, хорошо, вы, Христиани, прекрасная виолончелистка, вас знают в Европе – всё это просто замечательно.

Так выступайте в блестящих, сверкающих красотой и бриллиантами, пропахших духами из Парижа залах, удивляйте седовласых знатоков тонкостями вашей интерпретации великолепной музыки! Но какого дьявола вы, извините, попёрлись на край света, в Великую Тунгусию, Гилякию, Камчадалию, в эти несуществующие страны на грани дикости, которые живут сегодня под крыльями российского имперского орла! Зачем вы потащили с собой неуклюжую бандуру под изысканным псевдонимом «виолончель»? Сюда, где не знают никакой другой музыки кроме глухих ударов шаманского бубна да дребезжаще-заунывного пения хомуза. И мучаетесь вы теперь с подругой невообразимо даже в гамаках, привязанных между двумя лошадьми… Большего комфорта в такой поездке получить, увы, невозможно.

Впрочем, Муравьёв не очень скорбел сердцем в связи с трудностями, доставшимися женщинам. Они должны были знать, на что идут. Сам он – невозмутимый и каменный – день за днём ехал во главе каравана верхом, вслед за проводниками, наблюдал издали за состоянием Екатерины Николаевны и Христиани, определяя на расстоянии, – делать ли привал или можно пройти ещё несколько вёрст.

С каждым днём продвижения на восток, к побережью Дамского моря, Муравьёв всё более убеждался в том, что нельзя решить ни один вопрос, связанный с этими местами, не побывав здесь, не увидев своими глазами всю пустынную бескрайность этих пространств, не почувствовав на своём опыте здешнее бездорожье, не столкнувшись с привыкшими жить независимо людьми, на всё имеющими свою точку зрения. Как можно из Петербурга понять глубинные причины предложения Врангеля назначить начальником Охотской фактории лейтенанта Завойко! Для этого нужно в доверительной беседе с прославленным полярным исследователем, какая была у Муравьёва перед отъездом из Петербурга, узнать, что лейтенант не так-то прост, не какая-то пешка в игре, что он, – когда был только что произведённым из гардемаринов в мичманы юнцом, – геройски проявил себя в знаменитом Наваринском морском сражении: раненый, он упал с высоты на палубу и, несмотря на рану и переломы, продолжал бой. И он же после войны дважды ходил в кругосветку. Так вот, он был женат на племяннице Врангеля, но знаменитый родственник не случайно отправил красавца с семейством в край им обоим хорошо знакомый, где, как он полагал, быстро можно сделать карьеру.

Он оказался прав. Конечно, можно было бы пристроить его где-то поближе. Но тогда почти наверняка на карьере нового родственника можно было бы поставить крест. Ведь Россия воевала и расширялась, поэтому, хотя должности и награды добывались иногда и на паркетах парадных залов (без этого не обходится ни одно государство), всё же большинство продвижений вверх по лестнице добывалось настоящими кровопролитными боями и трудной службой на окраинах империи, именно там добывались слава и чины.

Муравьёв в связи с этим ещё подумал, что всё-таки такой порядок справедлив. Собственно говоря, он сам – пример того, как чаще всего должна делаться карьера. Муравьёв попытался представить себе страну, где армию и флот возглавляют штафирки, сугубо гражданские чиновники, где войсками командуют никогда не воевавшие командиры, где ордена и хороший пенсион получают их сыновья – кабинетно-паркетные шаркуны, а по-настоящему доблестные офицеры, никем не замечаемые, влачат жалкое существование. Да возможно ли такое? Такая страна не сможет долго крепко стоять на ногах!