Читать книгу АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА - Алексей Василенко - Страница 2

Всю жизнь Николая Николаевича преследовало одно воспоминание. Когда-то очень давно, в незапамятные времена детства и отрочества, но уже после их с братом и маменькой дивного житья в усадьбе, после липовой тиши аллей и чаёв на закате, после нежного воспитания и ласковой опеки, когда Екатерина Николаевна глаз с них не спускала и надышаться на детей не могла, ему с младшим братом Валерианом, Валерочкой пришлось врастать в новое бытиё, привыкать жить совсем по-иному. Самый младшенький брат был в этом случае не в счёт – после того, как маменька умерла, он был полностью на попечении нянечек и кормилицы, и им с братом не привелось с малышом играть и проказничать. Из-за этого, наверно, они с Александром так и не сблизились сердечно на протяжении жизни. Да и время без матери оказалось коротким: они с братом вдруг очутились в известном частном пансионе, где главным был человек с фамилией, будто написанной латинскими буквами: Годениус. Отец представлял, видимо, что именно такая фамилия может гарантировать его сыновьям, сыновьям могущественного нижегородского губернатора, поступление в университет, в храм науки, как о том мечтала Екатерина Николаевна, его покойная супруга.

В общем-то, по прошествии времени оказалось, что отец не очень ошибся: пансион, будучи совсем неплохим заведением, давал своим воспитанникам хорошее образование, но представлял собой совсем иной мир, в который сложно было окунуться взлелеянным в усадьбе детям. Этот мир – незнакомый, немного враждебный, наполненный дотоле неизвестными понятиями и явлениями, знакомил с новыми сторонами жизни, учил мальчишеской дружбе, верности, презрению к предательству, вселял в головы подростков уважение к Отечеству, к его интересам. И амбициям потакал пансион, стремлению быть не хуже других, выделиться, уже в юном возрасте быть готовым к сложностям взрослости.

И вот тогда – то Николаша Муравьёв сумел возвыситься в глазах соучеников поступком странным, хотя и бесшабашным.

Возле высоченных тяжёлых дверей преподавательской комнаты на фоне бронзового великолепия витых ручек стоял незыблемым приложением к этим дверям такой же дубовый тёмный ящик – высокий и узкий. В него в непогодные дни все преподаватели складывали свои зонтики. Впрочем, не все эти предметы могли называться таким легкомысленным названием. Были здесь и огромные сооружения, которые иначе, чем солидно звучавшим словом «зонт» и называть было бы неприлично. Дождливыми днями Николаша долго присматривался к этой коллекции, а потом однажды, когда поблизости никого не было, на него что-то нашло: он выбрал самый большой зонт, стремглав пробрался на крышу невысокого здания пансиона и раскрыл это противодождевое устройство. Дождь приутих, во дворе уже бегали воспитанники. Убедился, что во дворе есть зрители, и… прыгнул. Позже он повторял этот номер неоднократно, успешно избегая всяких разговоров по поводу временно исчезнувшего зонтика, поскольку каждый раз приземлялся благополучно и незаметно возвращал зонт на место.

Но это было позже, этим он зарабатывал авторитет среди однокашников, а Валерочка вообще смотрел на него восторженно. Да, это всё – потом. А тогда он стоял на краю крыши, прислушиваясь к острому холодку внизу живота и к кружащей голову неизвестности: я-то сделаю шаг, а что будет дальше? Узнать, не шагнув, невозможно, но как же хочется узнать досель не изведанное!

Вот это мгновение, воспоминание о нём, сопровождало Николая Николаевича всю жизнь. И всякий раз, когда ему приходилось стоять над пропастью неизвестности, когда шансы на успех и неуспех были примерно равными, он вновь ощущал и холод, и головокружение.

Но – делал шаг!

Спустя много лет другой подросток в том же примерно возрасте стоял в парадном двусветном зале навытяжку перед величественным стариком, который изволил взглянуть на Морской корпус, на будущих офицеров флота и даже почтил своим присутствием экзамен. Именно тогда граф Гейден, прославленный морской флотоводец, адмирал, герой Наваринского сражения, слушавший в полудрёме ответы юнцов, вдруг встрепенулся, оживился: он услышал не затверженные прописные истины, а здравые рассуждения, которые вполне могли бы привести к новым истинам; не перечисление фактов, а путь, для которого эти факты надо было добыть. Кадет излучал силу убеждения, его умственному напору не мешало даже лёгкое заикание. Граф склонил голову к экзаменатору:

– Фамилия?

– Невельской.

Гейден пожевал губами, словно пробуя ответ на вкус:

– Помню на флоте нескольких Невельских. Наследный, значит… А хорош, хорош!

– Товарищи прозвали его Архимедом. А в общем – семья не очень состоятельная, из Костромы, точнее даже – из Солигалича, из тех краёв.

После экзамена адмирал велел позвать Невельского.

– А зовут-то тебя как?

– Геннадий Иванович, ваше высокопревосходительство! Гейден усмехнулся:

– Ну, что ж, Геннадий Иванович! Попался ты мне на глаза, так спуску теперь не жди, буду следить за твоими успехами. Молодец!

Почему в моряки решил податься?

Невельской словно почувствовал родственную душу, посмотрел снизу ясными глазами:

– Моря у нас в Костроме нет. А кругом живут одни моряки. Родственники – моряки, соседи – моряки. Хочу в океан, хочу новые земли открыть…

– Попутного тебе ветра, Геннадий Иванович!

Прошло ещё более пятнадцати лет. Над Волгой стоял такой редкий в этих краях жаркий день. Многочисленное семейство уездного предводителя дворянства выбралось сюда, на берег, за десяток вёрст от усадьбы довольно шумной гурьбой. Николай Карлович, ротмистр в отставке, участник Отечественной войны, грел на солнце старые раны, удобно расположившись в раскладном кресле, Екатерина Дмитриевна распоряжалась подготовкой к завтраку на траве, девочки затеяли какую-то возню, Саша и Коленька, следуя мальчишескому инстинкту, бродили вокруг, исследуя прилегающее пространство. Саша, как старший (пусть всего на год, но старший!), предложил искупаться. Быстро раздевшись до панталон, он зашёл в реку и, стоя по пояс в воде, подтрунивал над братом, который, не умея плавать, мялся в нерешительности на берегу. Дошло до того, что Сашка вышел и потащил Коленьку за руку. Зайдя по грудь в воду, они плескались, подпрыгивали, удивляясь тому, как легко это делать в реке. Сашка даже проплыл немного, показывая, что нужно делать руками и ногами.

Волга была плавной и спокойной. Следя за братом, Коленька напился из реки, потом стал подпрыгивать, как делал это только что, и не заметил, как течение уводило его всё дальше от берега, как начало оно набирать силу. Окунаясь с головой и выпрыгивая, Коленька вдруг ощутил, что ему не хватает прыжка, чтобы выскочить из воды. Он решил в следующий раз оттолкнуться от дна посильнее. Толкнувшись изо всех сил, он понял, что здесь уже глубоко, что, вынырнув, нужно успеть вздохнуть, прежде чем погрузиться в прозрачную воду и увидеть дно.

Страх охватил Коленьку. Он, конечно же, много раз слышал об утопленниках, но чтобы так просто, среди бела дня, рядом с папенькой и маменькой… А Сашка не оглядывается. Крикнуть? Но тогда не успеешь набрать воздуха! Нет, нужно отталкиваться ото дна до тех пор, пока хватает сил. Выныривать, лихорадочно набирать воздух и опять медленно опускаться на глубину…

А она становилась всё больше. Он уже не достигал дна, уже нужно было отталкиваться не ногами, а руками, да не от песка, а от воды. Под водой – тяжёлой и прохладной – руки двигались, как крылья у птицы, медленно и плавно. Только вынырнув на поверхность, он успевал шумно ударить ладонями несколько раз по воде, разбрасывая брызги. В какой-то момент он почувствовал, что плывёт! Уже умеет!

Но до берега ему, зажатому страхом, с окаменевшими мышцами, не доплыть… И никому уже не расскажешь, что он научился плавать!

И тут он почувствовал дно. Сначала ногами, потом тело коснулось песка… Он понял, что можно встать. Осторожно опёрся. Поднялся. Воды было по колено. Это была невидимая под водой песчаная отмель, шедшая от берега.

Он вышел. Ноги дрожали. Отдышался. Пошёл к месту, где они зашли в воду. Меж кустами бродил Сашка.

– Вот ты где! А я-то думал – куда ты пропал? Ну, что, будем учиться плавать?

Коленька впервые посмотрел на брата, как на несмышленого малыша:

– А я ведь уже умею.

Он зашёл в воду и поплыл. Смешно подгребая под себя руками, вдоль берега, но поплыл! Большие плавания были у него впереди.

Судьбе было угодно, чтобы эти три человека разного возраста, разных взглядов и общественного положения стали однажды рыцарями одного ордена, одной идеи, одной цели. Каждый из них в отдельности не сделал бы то, что сделали для России они все вместе.