Читать книгу АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА - Алексей Василенко - Страница 5

За два года до этих событий, перед отъездом из Петербурга, когда неожиданный поворот судьбы преподнёс ему подарок – путь на восток, в тот край, который всегда притягивал его внимание, Муравьёв буквально в каждой беседе, каждой встрече чувствовал появившуюся между ним и светским обществом некую невидимую стену. Он даже наделил её особыми свойствами: представлял её сделанной из особого стекла, за которым его просто не замечали.

Более того: в уверенности, что их не видят, озлобленные человечки позволяли себе оскорбительные жесты и гримасы в его адрес. А он это чувствовал. Николай Николаевич и представить не мог, что совершенно непредсказуемое назначение вызовет такую бурю в свете: бурю зависти, холодного отчуждения, вежливого пренебрежения, которая за стеклянной стеной оборачивалась вакханалией шутовских ужимок, показывания пальцем, хохота и торжествующего притоптывания. Попляши, голубчик, попляши теперь! Рвался наверх, дорвался? Посмотрим, посмотрим, как долго ты сумеешь идти по канату, если этот канат мы постараемся дёргать, раскачивать, а то и просто подрез`ать!

Давно прошли времена царя Петра, когда порой к власти приходили назначенцы не по родовитости, а по трудолюбию и способностям. Сейчас высший свет желал видеть на вершине только себе подобных. Конечно, такие Муравьевы периодически появлялись, даже совершали немалые подвиги во имя Отечества. Ну так что ж? Их можно награждать, давать им приличный пенсион. Но к власти, а вместе с нею и к большим деньгам (эти два понятия на Руси были всегда неразрывны) тебе доступа нет, рыцарь голоштанный, с дырой в кармане. Не по Сеньке шапка!

Намёки на свою вечную финансовую недостаточность, если порою не сказать – бедность, Муравьёв в душе воспринимал со скрежетом зубовным. Он так никогда и не узнал, отчего его отец, будучи в солидных чинах, не оставил детям никакого состояния, и они были вынуждены в жизни пробиваться только своими силами и талантами. Но особенно болезненно была воспринята недавняя женитьба Николая Николаевича на француженке де Ришемон. Не смягчило колючее отношение древнее её дворянство. Но особенно подливала масло в огонь изысканная красота супруги этого неказистого выскочки. Что ж это он, – среди своих не мог жену найти? Мог бы, да ещё с хорошим приданым. А поступил по-другому. Значит, пренебрегает! Ну и что из того, что она тут же приняла крещение в православную веру, что наречена Екатериной Николаевной, что сразу же запретила разговаривать с ней на её родном языке и из-за этого уже через несколько месяцев могла довольно свободно изъясняться по-русски. Всё равно: чужестранка есть чужестранка…

Подобные слухи и разговоры доходили и до Муравьёва. Он передавал их Кате, а она звонко смеялась… Николай Николаевич хмурился:

– Весёлого тут мало, Катенька. Ты представь, что всё это говорится в Санкт-Петербурге, в европеизированной столице! А как бы приняли тебя в Москве?

Недели, проведённые в Петербурге во всяких подготовительных делах перед отъездом в Иркутск, всё больше и больше наращивали ту самую стену. Муравьёв и раньше чувствовал себя в какой-то степени обойдённым судьбой, хотя поднимался он по лестнице спокойно и не без сильной поддержки. Однако во многом из-за этого самоощущения он считал, что в столичной борьбе за чины и посты ему делать нечего. Для таких схваток надобны иные умения, а не деловитость и знания.

Впрочем, знания здесь были всё же нужны. Нужно было всенепременно знать, что сказал князь Р. на балу у N., между кем возникли амурные отношения, кто в фаворе, чт`о нынешней весной будут носить… нет, не дамы, а строгие мужи, служители Отечества… В общем, подобные сведения были необходимы для поддержания иллюзии о своей собственной персоне, о её значительности и тесном участии в светской жизни.

Именно поэтому Муравьёв рвался к самостоятельности (относительной, конечно!) на расстоянии, достаточно далёком от всей этой псевдодеятельности и псевдожизни. И вот теперь, когда, наконец, выпала ему козырная восточная карта, он должен быть готов, должен быть во всеоружии, чтобы никто не мог подловить его на ошибке, незнании, некомпетентности. Вот потому он не терял ни одной минуты, проводя время во встречах с необходимыми ему знающими людьми, которые одни только и могли просветить его в предстоящей службе. Потому он уже знал назубок всю отныне подведомственную ему территорию, названия рек, городов, сёл; он самым тщательным образом изучал историю освоения этого гигантского края…

…Удивительно величественная картина откроется перед каждым, кто задаст себе однажды труд посмотреть на всё такое привычное сегодня географическое положение России с точки зрения истории. В конце 16 века территория России ограничивалась на востоке Уральским хребтом и рекой Урал. Поход Ермака Тимофеевича с дружиной против властвовавшего за этой чертой хана только приоткрыл двери в Сибирь, которую тогда ещё все географы, как европейские, так и русские, называли Татарией. Но с падением хана всё дальше и дальше в Сибирь проникали русские землепроходцы, вооружённые отряды, преследуемые церковью раскольники и сектанты, государственные крестьяне, разного рода искатели приключений. Слух о том, что если идти «встречь солнца», то можно дойти до мест, где лес нетронутый стоит, мягкое золотишко несметное по тайге шастает, реки кишат рыбою, земля непаханая хорошо родит, а самое важное – от властей далеко, воздух и жизнь – вольные! И главным путём для них были не тракты и не тропы даже, а реки – огромные, широченные, то стремительно несущие свои воды, то неспешно, величаво неся на себе струги, челны – всё, на чём люди русские могли передвигаться. А за ними оставались остроги, заимки, скиты, отдельные избы, распаханные поля и… мир, не война! Простой народ, зная, что ему тут жить долго, если не многим поколениям, завязывал дружбу, торговлю с местными племенами, стремясь укорениться, врасти в эту землю.

Но защищаться всё-таки было от кого. Особенно на юге.

Именно поэтому организовывались постепенно казачьи войска, состояли они, в основном, из людей владимирских, тамбовских, костромских, ярославских, тверских, вологодских… Именно они – носители неукротимой жажды свободы и воли к победе в любых условиях – и стали главными первопроходцами, открывателями для России новых краёв.

От Якутского острога, заложенного в 1632 году казачьим сотником Бекетовым, отправились дальше на восход казаки во главе с атаманом Дмитрием Копыловым. Меньшая часть этого отряда, прослышав от тунгусов, что где-то там есть большое море, которое они называли Лама, отправилась под командой Ивана Москвитина. Томские и красноярские казаки первыми достигли тихоокеанского побережья, того самого Ламского моря, которое в устах русских людей вскоре преобразовалось в Дамское море, а только потом – в Охотское. Они прожили на побережье два года, обследовали его к северу и к югу, поставили там несколько поселений, и кроме сведений о берегах и довольно точном изображении их на чертежах привезли в Якутск смутные рассказы тунгусов о том, что где-то южнее есть огромная река, которая впадает в океан, и край там вельми благодатный.

А тем временем из того же Якутска отправился Василий Поярков, за ним Ярофей Хабаров на юг, на ту самую огромную реку – Амур, оставляя повсюду сёла и деревни, которые, несмотря на препятствия, чинимые беглым, всё заселялись и заселялись русскими людьми…

В те же годы вначале Михайло Стадухин пешим способом, на лыжах да нартах добрался со товарищи от реки Колымы до реки Анадырь, а год спустя тот же путь, но только по морю – от устья Колымы до того же Анадыря проделал Семён Иванович Дежнёв, открыв, что между американским и азиатским континентами есть пролив и узнав, кстати, что ещё за сто лет до него какие-то новгородцы прошли этим путём в Америку и поселились там. Что с ними стало – Бог весть. Но история бывает несправедлива. Открытие тех новгородцев и Семёна Дежнёва было позабыто, а потом громко прозвучало много десятков лет спустя после отправленной Петром I экспедиции Витуса Беринга, чьим именем и были названы пролив, остров и целое море. Позабыт и товарищ Дежнёва Федот Алексеевич Попов – первый русский человек, побывавший на Камчатке ещё в 1648 году.

Подобная же участь постигла и русских мореплавателей, которые первыми увидели северо-западные берега Америки. В 1727 году казачий голова из Якутска Афанасий Шестаков отправил экспедицию на Чукотку. Уже в самом конце пятилетнего срока экспедиции, в августе 1732 года подштурман Иван Фёдоров и геодезист Михаил Гвоздев стали на якорь возле американского берега, затем прошли вдоль него на юг, открыли несколько островов.

Впоследствии такие «визиты» в Америку наносили многие русские мореплаватели и промышленники. В 1812 году в Калифорнии был заложен русский форт Росс, позже – другие поселения, предприятия, сёла, церкви, школы. Одновременно шло освоение северных берегов Америки – многочисленных островов и Аляски. Там за короткое время возник довольно крупный по тем временам город Ново-Архангельск и тоже много укреплений и поселений.

Российско-американская компания, созданная в 1799 году, объединила под своим крылом всё, что создали на континенте в разные времена русские. Любой непредвзятый наблюдатель, просто подсчитавший это «всё», придёт к выводу, что компания становилась постепенно своеобразным государством, которое действовало, в полном соответствии со своими задачами, точно так же, как действовало бы любое рачительное государство. Кроме организованной добычи пушнины и основательно развитых рыболовства и китобойного промысла в Америке возникло, например, собственное крупное судостроение. Первые и долгое время единственные на северо-западе Америки верфи не только строили суда, в числе которых были и паровые, но и ремонтировали суда других стран. Устаревшие суда покупались у иностранных владельцев, «перелицовывались» и ещё много лет служили верой и правдой России.

Или взять переработку. Компания построила по берегам Америки семь лесозаводов, работавших на энергии воды и пара. Ещё один, расположенный на воде, на плашкоуте, тоже имел паровую силовую установку. В Русской Америке на самом передовом для своего времени уровне были металлообрабатывающие, кожевенные, кирпичные, суконные, табачные предприятия, продукция которых шла не только в Россию, но и в другие страны. Торговали с самой Америкой, Китаем, Англией, Чили, Турцией, Канадой.

Особое место занимала заготовка льда. На севере, где были оборудованы специальные ледники, дороги, пристани и всё необходимое прочее, в том числе и машины для пиления льда, этот столь необходимый в жарком поясе продукт заготавливался и доставлялся в Калифорнию, что приносило Компании большие доходы.

Помимо всего этого строились школы, больницы, дороги, местные жители обучались совершенно новым для себя профессиям.

Немало алеутов, например, успешно пройдя обучение, стали русскими моряками, штурманами. Доброжелательное отношение к коренному населению отмечали многие. Ещё когда не была создана Компания, незадолго до конца 18 века, известный английский путешественник Ванкувер писал:

«Я с чувством приятного удивления видел спокойствие и доброе согласие, в каком русские живут между самыми грубыми сыновьями природы. Покорив их под свою власть, они удерживают влияние над ними не страхом победителей, но, напротив того, приобретая любовь благосклонным обращением… Русские находятся на весьма дружественной ноге со всеми жителями края».

Мореплаватель не скрывал своего удивления, не замечая, впрочем, что, сам того не ведая, он даже в этих словах чётко показал несопоставимость подходов европейско-американского и русского в этом вопросе. Одни считают местные племена «самыми грубыми сыновьями природы», другие – людьми. Одни – завоёвывают и покоряют землю, другие – осваивают и облагораживают её…

И вот узнав всё это сразу, несведущий прежде человек неизбежно спрашивает себя: а где же были американцы, когда русские работали на индейском континенте? Они-то чем занимались? И ответ был неизбежным и очевидным: эти земли в те времена им вовсе не принадлежали! Никаких американцев тогда ни в Калифорнии, ни на всём побережье Тихого океана, ни на Аляске не было! Были только индейские племена, с которыми русские вступали в контакт, дружили, торговали, обучали. Европейцы же два с половиной столетия осваивали континент с востока, от Атлантики. Всё это время они истребляли индейцев, завозили рабов на плантации, воевали между собой, из-за чего ко времени укоренения русских от Калифорнии до Аляски они добрались едва до середины будущей территории Соединённых Штатов. Это уже тогда, когда на самом дальнем западе (для русских – на востоке!) уже десятки лет (!) существовало такое понятие, как Русская Америка – освоенная и застроенная, с возделываемой землёй. Так что североамериканский континент осваивался одновременно и будущими американцами, и русскими. И права на освоенные или завоёванные земли у них были одинаковыми!

И всего около полутораста лет создавалась Русская Америка.

Семь десятков лет просуществовала Российско-Американская компания. Известный русский переводчик, путешественник и писатель Александр Ротчев, человек высокообразованный, переводивший на русский язык Шекспира, Шиллера и Мольера, был в тридцатых годах 19 века начальником русской крепости и поселения Росс. Так вот он задолго до продажи крепости Росс много раз сообщал русскому правительству о том, что земли Северной Калифорнии чрезвычайно богаты разного рода природными ископаемыми. Далёкое и от Русской Америки, и от забот настоящих русских патриотов российское правительство все эти извещения преспокойно клало под сукно, а потом… продало фактически за бесценок американцам все эти земли со всем на них построенным, со всеми недрами. Продало! Значит, имело международное юридическое право продавать. Наверно, дьявол дал Ротчеву такую муку: видеть своими глазами, как на только что проданной земле, как раз вокруг форта Росс, началась невиданная доселе золотая лихорадка, вошедшая в историю Америки, но никак не России…

Такая же самая история произошла и с Аляской, и со всеми прилегающими островами. Долго обживались эти края русскими. И хотя они и не нашли золота на Аляске, на Юконе, который обследовал Михаил Тебеньков, но это был просто вопрос времени.

Русские, приходя на новые земли, твёрдо следовали своим способам освоения, согласным со своим народным характером, с православной верой. У идеи продвижения на восток было много настоящих рыцарей, которые приходили не с мечом, а с крестом, с товарами, ремёслами, и строили, строили… Тот же Тебеньков составил подробную опись всех берегов в тех местах, открыл новый остров, названный им именем Святого Михаила, заложил на нём Михайловский редут, где расположилось представительство Русско-Американской компании. Постепенно окружность редута обустроилась и превратилась в посёлок Михайловск, который после прихода американцев был переименован в Сан-Майкл. Что же касается драгоценного металла из недр Аляски, не найденного русскими, другие богатства её перевешивали всю стоимость этого золота.

Но пришли, увы, времена, когда невиданный в истории всей планеты бросок одного государства на неосвоенные ещё территории уже совсем близко от окончательной цели стал ослабевать. Как могучая река Амур разбивается в устье на множество протоков, русел и даже столетиями считалось, что нет у реки судоходного выхода в океан, так и великий поход России, вначале почти стихийный, затем направляемый, стал в результате тягучего, медленного, постепенного, тайного предательства замедлять ход. Стараниями, немалыми усилиями довольно большой категории людей, совершенно не заинтересованных в усилении России, обнаруживалось множество причин, на которые следовало оглядываться, которые нужно было принимать в расчёт. И чем более преобладала осторожная политика, внушаемая монарху доброжелателем Нессельроде и иже с ним, тем больше империя демонстрировала свою слабость. И уже надвигавшимся с востока американцам не казались такими защищёнными русские поселения. Привыкшие всё брать силой оружия или денег, они применяли и то, и другое, натравливая на русских местные племена индейцев и скупая фактически за гроши все русские сёла, городки и укрепления. А поселенцы тщетно ждали, когда же, наконец, прогремит зычный глас императора, предостерегающий американцев от таких действий, и придёт славный русский флот на защиту законных территорий России.

Не дождались. Уже постепенно становилось ясно, что в случае любых военных действий Российская империя в результате внутренней политической диверсии и совершенно не продуманной экономики не захочет удерживать и не удержит американские владения. И если что-то малыми силами и защищать, то это будет только восточное побережье России и то – только известное, тут уж не до открытий, не до освоения новых территорий… А тут появляется какой-то Муравьёв и замышляет сделать Амур одним из главных транспортных путей Сибири, носится с прожектом создания на Камчатке и на берегах Дамского моря немыслимых парадизов! Тоже ещё – Пётр Великий! Окно в Тихоокеанский мир захотел прорубить!

Карла Васильевича Нессельроде, графа и канцлера, уже с момента назначения генерал-губернатором Муравьёв стал раздражать. Его упорное устремление на восток могло разрушить ощущение правильности политики, проводимой Нессельроде. Это становилось помехой. С этим нужно было что-то делать.

Когда вышел указ о назначении Муравьёва исправляющим должность иркутского и енисейского генерал-губернатора и командующего войсками в Восточной Сибири, петербургское общество всполошилось. Решение императора, естественно, не обсуждалось, но уж очень многим хотелось понять, почему на пост, где сосредоточивается огромная власть, почему в край, славящийся своими богатствами, назначается человек хотя и родовитый, но малоизвестный в свете и… не имеющий состояния!

После отставки от должности генерал-губернатора Руперта, никто ни в Иркутске, ни в столицах не был потрясён. В Сибири знали, что Руперт – жулик первостатейный, любивший жить широко и не брезговавший запустить руку и в казну, и в карманы ближних. Но общество, особенно петербургское, было удивлено тем, что ни результаты сенатской ревизии, ни соответствующие выводы Комитета министров, имевшего намерение отдать Руперта под суд, не возымели действия. Чем руководствовался государь, повелевший этого не делать, а уволить по прошению, не лишая чести, оставалось только догадываться. Что ж, догадывались. Кстати, и о том, что такое помилование не могло бы состояться, если бы не влияние на государя самого Нессельроде, негласного вождя «иностранной партии» в России. Тогда же обсуждались многие возможные кандидатуры (преимущественно из иноземцев, иные не рассматривались) на этот пост, который считался одним из самых важных в государстве.

Назначение того или иного человека света означало бы усиление позиций одной из придворных партий. И уж конечно, в этих хитроумных пасьянсах никогда не фигурировал этот выскочка Муравьёв, который ещё и губернатором-то в Туле толком не успел стать, ему ещё надлежало немало послужить, чтобы удостоиться высочайшего внимания.

После этого о Муравьёве в столицах поговорили лишь год спустя: он рискнул подать императору полукрамольную записку. Содержание записки передавалось шёпотом, говорили, что она посвящена крестьянской реформе. Вот уж был повод злорадно потирать руки и ждать, когда этот непонятно откуда взявшийся генерал будет наказан. К счастью для него и к разочарованию многих всё обошлось без дурных последствий. В Туле о Муравьёве хоть и отзывались хорошо, но, согласитесь, губернатор, который всё время разъезжает по губернии, уличает в неблаговидных делах чиновников разного ранга и при этом не даёт ни одного бала, – это нонсенс!

Впрочем, знатоки светской жизни тут же вспомнили о том, что нынешний министр внутренних дел Перовский, в ведомстве которого, выйдя в отставку, служил Муравьёв, тоже подавал государю предложения по отмене крепостного права. Причём, примерно в то же самое время! А не есть ли это заговор, господа? Ведь Перовский был когда-то замечен в кружках декабрьских смутьянов!

Вспомнили и стояние юного пажа Муравьёва за стулом великой княгини Елены Павловны во время обедов, отметили её влияние и на Перовского, и на Головина, столь усердно продвигавшего выскочку… Скандал, да и только!

Указ о назначении Николая Николаевича Муравьёва был опубликован 5 сентября 1847 года. Отправиться по месту назначения Муравьёв должен был только после аудиенции императора, назначенной на конец сентября, поэтому, не теряя ни дня времени, Николай Николаевич с удвоенной энергией погрузился в подготовку. После многочисленных встреч со знающими людьми – путешественниками, дипломатами, высокими чинами, учёными он получил достаточное представление о положении дел на территории, протянувшейся на тысячи вёрст полного бездорожья, практически предоставленной самой себе.

На гигантских пространствах властвовали неподконтрольные, назначенные из центра люди, правили, как Бог на душу положит, по своему разумению и зачастую отнюдь не по закону. Все они были чьими-то креатурами, разобраться в этих хитросплетениях было трудно.

Вот эти самостоятельность и неуправляемость (для проведения простейшей ревизии нужны были месяцы!) и представлялись Муравьёву главной бедой Сибири. Нужно было самому расставлять на местах людей – надёжных, верных, работоспособных. Но где их брать, Муравьёв пока не знал… И в этот момент к нему сам пришёл человек, которого вместе с его устремлениями сама судьба вела к стремлениям Муравьёва. Это был капитан-лейтенант Невельской, с которым на ближайшие несколько лет жизнь связала его накрепко… Эта встреча стала слиянием двух крупных рек, которые, соединившись в один мощный поток, двинулись к одной цели. Но это было позже, перед самым отъездом. А пока Муравьёв продолжал подготовку. Готовился он основательно, будто предстояло ему взять доселе неприступную крепость. Он разложил по символическим отдельным п`олкам все проблемы, окинул взглядом, и сердце застонало. Перед ним была необозримая, бескрайняя… свалка, куда выбрасывалось всё, что мешало чем-то тем, верхним… Блистательная Российская империя, заботившаяся о своём здоровье, вышвыривала на окраины всех, кто был неугоден, кто портил сверкающий золотом фасад: уголовников и политических противников, в том числе и тех, кто двадцать лет назад был совестью нации – декабристов, самую интеллектуальную часть дворянства. Уже два с лишним десятилетия благополучная Россия тщетно пыталась превратить этих людей в безразличную массу, лишить их чести и достоинства. Это не удалось сделать даже такой большой срок спустя!

Вся Восточная Сибирь за небольшими исключениями стонет под безраздельной властью чиновников из центра, живущих по принципу: что хочу, то и ворочу. Огромные богатства добываются помалу, потому что вручную больше и не добудешь. На гигантских пространствах – самая примитивная жизнь не только коренных народов, но и тех русских, которые пришли сюда за новой долей.

Практически полное отсутствие путей на восток, только бесконечные таёжные тропы и полчища насекомых, способных за насколько часов лишить крови незащищённого человека…

И при этом всём, а может быть именно поэтому, вся Сибирь стоит на людях с упорным, упрямым, непокорным, размашистым характером.

На незримые полочки ложились контрабандисты, тысячами свободно ходившие в Китай и обратно, тайные золотодобытчики, авантюристы всех мастей, купцы-кровопийцы, способные с должников семь шкур содрать, проститутки, просто бандиты на пресловутых тропах, – всё то, что заполняло повседневную жизнь тех краёв, привычно существовало рядом с землепашцами, охотниками, рудознатцами, рыбаками. Жизнь этих обычных людей была связана только и только с могучей природой: бескрайними лесами, бесконечными горами и сбегающими с них полноводными реками, удивительным Байкалом – сибирским морем… А где-то дальше на восток были плохо известные народы и русские пионеры, забытые государством, давно выкинутые из памяти роднёй…

У Муравьёва появлялось ощущение, что он узнаёт о жизни какой-то другой страны, настолько незнакомо было всё. Взять по отдельности, так все эти явления были и в центре России, и на западе, но всё же там был догляд: работала полиция, суды, даже губернаторов и то проверяли. У Муравьёва при первом, заочном, знакомстве с жизнью края появилось ощущение полного отсутствия закона и порядка. Позже он поймёт, что это не совсем так, что Сибирью управляют всё же законы, но большинство из них – свои, выстраданные, доморощенные и уже привычные, принимаемые всеми. Ему же предстояло сводить воедино эти два мира, два закона под крылья имперского орла. А это даже на первый взгляд было очень сложно сделать.

Накануне отъезда положено было официально представиться государю. Муравьёв на этой встрече развил мысль о Камчатке, как форпосте России на востоке, подкрепив её почерпнутыми им новыми данными. Кроме того, ещё до аудиенции Муравьёв задумал изложить Николаю I несколько неожиданную просьбу. Будучи плохо знак`ом с различными придворными и чиновничьими лагерями и подводными течениями, он не хотел попасть впросак в случае, если обстоятельства вынудят его обратиться с просьбой о помощи. Как умный и наблюдательный человек, он уже успел почувствовать, что императору нравится чувствовать себя как карающим мечом, так и покровителем. Именно поэтому он и изложил нижайше свою скромную просьбу. Просил всего лишь разрешения изредка, в самых необходимых, крайних случаях докладывать письменно о сложившихся ситуациях лично государю.

– Дела на востоке, возможно, потребуют принятия неординарных и быстрых решений, коими славитесь вы, Ваше Величество. И без вашей помощи, государь, справиться было бы очень трудно.

Николай Павлович внутренне усмехнулся, но на лице это не отразилось:

– Хорошо. Можешь писать. Кстати, известно ли тебе, что ни один предыдущий восточно-сибирский генерал-губернатор не побывал на Камчатке, подведомственной ему территории?

Собираешься ли ты посетить те края?

Муравьёв усердно вытянулся, радостно сверкнул глазами, ничуть не играя роль рьяного служаки:

– Разумеется, Ваше Величество! В ближайшем будущем я постараюсь туда добраться.

…А от Иркутска вширь шли круги слухов о новом генерал-губернаторе. Слухи были самого разного рода: и о военных его заслугах, и о его вспыльчивом нраве, но некоторые из них особенно беспокоили досужих собеседников. Говорили, что новый назначенец взяток не берёт, что в Туле к нему с жалобой можно было пробиться даже простым жителям губернии, что оказывал он помощь многим. Потом пронёсся слух о том, что Муравьёв выехал из Петербурга, как только установился санный путь, и месяца через полтора-два явится в Иркутске.

И он явился.