Читать книгу АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА - Алексей Василенко - Страница 12

Для Невельского месяцы после всех этих событий были сумбурными и трудными, счастливыми и нежными. Когда все дела в Петербурге были решены в принципе, когда уже началась подготовка к новому оснащению экспедиции, удалось выхлопотать помилование для Орлова. Оба добровольных помощника экспедиции – и Орлов, и Березин уже давно были служащими Российско-Американской компании, но если Березин жил на востоке уже много лет вполне добровольно и прирос к этому краю, то Орлов тоже много лет назад был сослан сюда за убийство из ревности, в состоянии аффекта.

Точнее – убийство было случайным: от толчка жена упала виском на угол окованного железом сундука…Что Березин, что Орлов достаточно хорошо владели местными языками и как-то сразу стали советчиками, помощниками, переводчиками Невельского.

В эти месяцы была невероятная по накалу чувств и страсти встреча в Иркутске, бурные объяснения, официальное сватовство и венчание, свадьба. Да, капитан первого ранга, обласканный самим императором, совсем по-другому теперь выглядел в глазах опекунов Кати Зориных!

Путешествие караваном по известному уже пути Иркутск-Якутск-Охотск, радостная встреча с экипажем, с «Байкалом», награждения, денежные выплаты, безмерное счастье Орлова, переход его на работу к Невельскому, множество деловых встреч, контактов, натянутые отношения с местными начальниками, упрямо, несмотря на высочайшие указания, не желавшими делиться продовольственными и иными необходимыми припасами. Подбор новых участников экспедиции. Встреча и приятное знакомство с земляком-костромичом Бошняком, который как-то мгновенно вписался в команду и даже успел стать душой экспедиции.

Позже было крайне неудачное прибытие в Петровское и лихорадочные работы по размещению людей и строительству новых домов – нужно было успеть до начала зимы, а она в этих краях приходит рано и надолго.

Несколько месяцев вот такой бури событий, впечатлений и непрерывной работы до изнеможения..

В конце декабря, в морозный мутный день в тайге невдалеке от Петровского поста образовалось какое-то шевеление. Казак, стоявший на часах, насторожился, звякнул в рынду: внимание, мол, кто-то чужой приближается. Немногочисленное население поста высыпало наружу и вглядывалось в приближающуюся группу людей. Это были местные. Усталые собаки тащили нарты, три человека бежали рядом, выбрасывая клубы пара из-под кухлянок. Невельской уже давно знал непробиваемость этого одеяния для мороза. Даже когда Реомюр показывал ниже тридцати градусов (а для поклонников Цельсия такой мороз – и вовсе сорок!), гиляки и тунгусы чувствовали себя превосходно, и никто из членов экспедиции ни разу не слышал о случаях, чтобы хоть один местный обморозился или, не дай Бог, замёрз в пути. И матросы, и казаки, и офицеры уже на себе испытали бесполезность одежонки, придуманной в европейской России, и уже давно обзавелись меховыми доспехами, которые, как оказалось, грели русских хуже, чем гиляков. Поначалу думали, что здешние народы обладают к морозу особой устойчивостью, и только много позже узнали секрет, через который так и не сумели переступить: лучшие, самые тёплые парки или кухлянки шились из собачьих шкур или из шкур менее доступных – зимнего волка. И одевать их было нужно мехом внутрь на голое тело – или годами немытое, или намазанное нерпичьим жиром. Даже представить себе такое было трудно, так и жили с меховыми телогреями поверх русской или форменной одежды, хотя многие обычаи и привычки уже были всеми приняты. Процесс этот происходил медленно, но все отлично помнили инструкции Невельского на этот счёт, когда он чётко сказал, что необходимо избегать насильственного внедрения каких-то русских привычек, пусть даже и самых разумных. Что же касается обычаев местных, то их выполнять надлежало неукоснительно, их надо было изучать и проявлять к ним интерес так, чтобы гиляки понимали: русские не враги, они эту землю не выворачивают наизнанку, а врастают в неё навсегда.

Березин, стоявший рядом с Невельским и тоже наблюдавший за приближавшейся группой, заметил:

:

– Мужики. Женщин нет. Екатерине Ивановне не придётся ими заниматься.

– А как вы узнали? Ведь в такой одежде да издали определить невозможно – мужчина ли, женщина!

– Ну что вы, Геннадий Иванович! Я же по делам компании понаездился по этим краям, не хуже епископа Иннокентия. Так что в момент отличу!

…Березин не случайно помянул жену Невельского. Одно из первых дел её здесь, в этой богом забытой дали было… отмывание местных женщин, приучение их к бытовой гигиене, к простым, но неизвестным им действиям. Когда это происходило впервые с одной из жён Паткена, переводчика и одного из главных помощников, то женщина не позволяла к себе прикасаться, не говоря уж о том, чтобы снять одежду. Резкий запах немытого тела и собачьих шкур, пропитанных жиром, разил, казалось, наповал, но хрупкая Екатерина Ивановна из старинного рода Ельчаниновых, нынче ставшая Невельской, невозмутимо делала своё дело. Ещё недавно хрупкая девушка танцевала на балу в Иркутске в хрустальных отблесках люстр, но эти воспоминания не мешали ей твёрдо помнить и то, о чём не раз говорилось в Смольном институте: во благо людей человек должен превозмочь любые личные ощущения, преодолеть и природные слабости. Их учили, что ни брезгливость, ни вид крови и увечий не должны заставить их отказаться от помощи ближнему.