Читать книгу Низина и Башня - Антон Абрамов - Страница 2

Инструкция по краже чужой жизни

В чужую память входить легче, чем в чужую квартиру. У памяти нет дверных замков. Только тонкая оболочка стекла.

Шаг первый: находишь шар.

Шаг второй: убеждаешь себя, что всего на пару минут.

Шаг третий: возвращаешься, когда понимаешь, что в своей жизни смотреть особенно нечего.

В ту ночь склад был холоднее улицы. Это было неправильно.

Снаружи влажное тепло низины, липкий туман и запах каналов. Внутри бетон, ржавая арматура и такой холод, что дыхание превращалось в дым, как у старых фабрик на пожелтевших картинках.

Я стояла у двери и слушала. Склад спецконфискатов. Официальное временное хранилище «опасных или некачественных носителей памяти, подлежащих утилизации».

Неофициально же кладбище чужих жизней, куда время от времени заходят такие, как я, чтобы выкопать себе хотя бы чьё-нибудь детство.

Корпорация Палимпсест продавала память как люксовую услугу: наверху, в стеклянных офисах, люди платили за аккуратно отредактированные «забыть травму», «вспомнить хорошее», «почувствовать себя увереннее на переговорах». В Низине память продавали на ящиках из-под овощей: под навесами, в тёмных подворотнях, на развале между секонд-хендом и лавкой с просроченным печеньем. Вместо красивых слоганов картонные таблички маркером: «10 минут, где на тебя никто не орёт», «Праздник, на котором всё получилось», «Первый поцелуй (настоящий, без монтажа)». Люди покупали их не потому, что верили в чудеса, просто иногда десять минут чужой нормальной жизни было лучше, чем целый день своей. Я влезла в этот рынок сначала как тестер, потом как контрабандист: могла взять шар, провалиться внутрь и сказать – «тут чисто», «тут грязь», «тут половина чужой жизни смешана с рекламой». За это платили. А ещё чужие воспоминания были способом проверить, что мир вообще бывает другим. Склад спецконфискатов был для нас чем-то вроде свалки сокровищ: сюда свозили всё, что считали «опасным» или «бракованным». Официально это должны были уничтожить. Неофициально же люди вроде меня старались успеть раньше.

Снаружи слабо хлопнула волна о бетонную набережную. Где-то далеко, кверху по каналу, пропищал ночной трамвай. Внутри было тихо. Слишком тихо для места, где хранят столько голосов.

– Вара, – прошептал в ухе голос Леи. – Либо ты сейчас входишь, либо мы отменяем всё. У меня окно пять минут. Потом охране что-то покажется подозрительным.

– Я только послушаю, как у тебя паника набирает обороты, – так же шёпотом ответила я. – Это согревает.

– Согреет тебя патруль, если не пошевелишься.

В правой руке старый, тёплый от ладони ломик. В левой тонкий браслет с камерой, приклеенный к коже. Где-то там, в своей халупе среди проводов, Лея видит склад моими глазами.

Я вложила ладонь в щель между дверью и стеной, и чуть-чуть толкнула. Тяжёлый металл вздохнул и подался. Замок уже был вскрыт: Лея взяла на себя цифровую часть, железо же за мной.

– Ветер дует в нужную сторону, – прошептала я. – Заходит низовой, выдувает звук, камеры на улице видят только туман. Всё, как мы любим.

– Всё, как я расчитала, – поправила Лея. – Не начинай импровизировать.

– Я родилась импровизацией.

Она тихо выругалась, но связь не оборвала. Это означало «я с тобой».

Я протиснулась внутрь.

Склад встречал меня пустотой. Той особенной, густой пустотой, которая бывает в местах, где недавно выключили свет и людей, но оставили вещи.

Ряды стеллажей уходили в темноту, как голые деревья в несуществующий лес.

На каждом были ящики, контейнеры, пластиковые короба с полосками штрих-кодов. Где-то мигала одинокая зелёная точка аварийного питания.

– Сектор С-3, – подсказала Лея. – Вдоль стены до конца, потом налево, потом ещё налево. Как в твоей любимой игре: уровень один, сложность средняя.

– В моей любимой игре есть бонусные жизни. У меня, насколько помню, нет ни одной.

Я пошла. Под подошвами тихо шуршало что-то мягкое: пыль, бумага, крошечные осколки чьих-то прошлых «навсегда».

Каждый ящик был подписан:

«Серийные носители. Партия 14/27»

«Брак. Тех. дефект»

«Слияние с шумом. Опасно»

Я знала, что внутри стеклянные шары с чужими воспоминаниями. Некоторые – это всего лишь плохо записанные школьные вечера и мутные путешествия к морю. Некоторые же настоящие ночные кошмары, которые пытались вырезать из людей, а потом передумали и швырнули сюда, пока они не прорвали чью-нибудь голову изнутри.

Но больше всего здесь было того, что для «Палимпсеста» просто не окупилось.

Чужие жизни, которые признали бесперспективными.

Я остановилась у нужного стеллажа. На уровне груди красная полоска: «утиль класса С».

Это значит: дешёвое, но всё ещё пригодное для тех, кому всё равно.

Таким, как я.

– Вара, напоминаю, – Лея вернулась в голосовой канал. – Нам нужна всего одна партия. Либо А-ноль-семь, либо Б-девятнадцать. Ты берёшь три шара максимум. Я не смогу скрыть от системы пропажу больше трёх. И не впадай в резонанс, ладно? У меня нет запаса оператора, чтобы вытаскивать тебя из чужой комы.

– Ты звучишь почти как заботливая мать. Аж страшно.

– Я звучала бы как мать, если бы могла прилететь и вытащить тебя за ухо прямо сейчас. А так, я всего лишь девочка по ту сторону проводов и мало чем смогу помочь в случае чего.

Я улыбнулась, хотя она этого не видела. Потом взялась за один из контейнеров и выдвинула его на свет аварийной лампы.

Внутри, тщательно уложенные в мягкий материал, лежали шары.

Не идеальные полусферы витринного качества, а чуть мутные, с пузырьками воздуха, как дешёвое стекло. Некоторые с нитевидными включениями, похожими на застывшие молнии.

Каждый чья-то жизнь, сжатая в ладонь.

Я надела тонкие перчатки. Да, я могла входить в память и так, с голыми руками, но от перчаток остаётся меньше следов и меньше риска, что шар прилипнет к коже. Такое тоже бывает: самые отчаянные воспоминания цепляются за того, кто их тронул.

– Что у нас по А-ноль-семь? – спросила я, перебирая стекло.

– «Комплексная молодёжная линейка, коррекция социальных фобий», – прочитала Лея. – Грубо говоря, чужая уверенность. Партию списали по формальному признаку, там слишком сильно выбивали собственные страхи. Потенциально богатые клиенты, у которых плохо с храбростью.

– А Б-девятнадцать?

– «Индивидуальная запись. Ограниченный доступ. Ошибка индексации».

Она помолчала.

– Слушай, мне не нравится слово «ошибка», когда речь о памяти.

– Мне нравится слово «индивидуальная». Там больше шансов, что человек хоть раз по-настоящему жил.

Я аккуратно сдвинула слой шаров, пока не увидела маркировку: «Б-19».

Маленький, почти идеальный шар, без пузырьков и царапин. На бирке половина текста затёрта.

– Вижу его, – сказала я. – Какой-то… аккуратный.

– Аккуратные вещи чаще всего взрываются, когда их трогаешь, – мрачно заметила Лея. – Напоминаю, мы пришли за А-ноль-семь. Б-девятнадцать берём только если он…

– Уже практически у меня в руках? – подсказала я.

– Вара.

– Всё, всё. Сейчас посмотрю, стоит ли он того, чтобы умереть ради чьей-то красивой жизни.

Я взяла шар.

Лёгкий, как мандарин. Холодный, как вода в канале в декабре.

Обычно, когда берёшь чужой носитель, он сначала молчит. Нужно время, чтобы настроиться, выровнять дыхание, запустить резонанс.

Этот заговорил сразу.

Под пальцами прошёл ток.

Не физический, нервный. Я даже не успела отдёрнуть руку: палец сам нашёл маленький скол на поверхности, как будто шар подставился.

– Вара, – голос Леи вдруг стал далёким, с металлическим эхом. – Что ты делаешь? Подожди, система…

Я не услышала конца фразы.

Мир вокруг растворился, как дешёвая краска в воде.

Я стою посреди белой комнаты.

Белый свет, белые стены, белый гул.

Только небо за огромным окном тёмное, с полосами жёлтого дыма.

И море. Я вижу его обрывком глаза, оно внизу, далеко, за стеклом и скалой.

Вокруг дети. Человек десять, может, больше. Все в одинаковых серых рубашках. У некоторых датчики на висках, тонкие проводки, уходящие в потолок. Кто-то плачет. Кто-то хихикает нервно, глядя на свои босые ноги.

Я тоже в серой рубашке. На моих руках тонкие белые полоски от бинтов. Знаю, что мне страшно. Но тело спокойно. Это значит, что кто-то уже покопался в моих чувствах, приглушил самое сильное.

У стены взрослые в белых халатах. Лица размыты светом, как будто кто-то нарочно промазал их ластиком. Только силуэты: один высокий, с планшетом; другая худощавая, с длинной косой; третья в очках, которые блестят, как два маленьких экрана.

– Сегодня мы поможем городу, – говорит высокий. Его голос звучит одновременно рядом и внутри головы. – Вы поможете. Вы особенные, вы сможете взять на себя их боль.

Он улыбается. Мне от его улыбки хочется броситься к окну и разбить стекло.

– Ничего страшного, – добавляет худощавая. – Вы даже не заметите. Чуть-чуть пощекочет.

Кто-то из детей поднимает руку.

– А если… – голос тонкий. – А если не получится?

Молчание на долю секунды.

Потом смех, слишком громкий для такой маленькой комнаты.

– Получится, – говорит женщина в очках. – Вы же хотите, чтобы вашим родителям было легче? Чтобы они забыли войну, долги, все эти ужасные вещи?

Дети кивают. Кивают автоматически. Кто-то держится за браслет на запястье, кто-то за край рубашки. Я держусь за воздух.

Рядом со мной мальчик.

Я вижу только профиль: тёмные волосы, прямой нос, губы, сжатые до белой линии. Он чуть старше, может, на год, максимум на два. На его шее тонкий металлический ободок с маленьким символом, который я не успеваю прочитать.

Он не смотрит на взрослых. Он смотрит на дверь, которая ведёт в коридор.

Я знаю этот взгляд. Взор тех, кто уже понял, что ничего не контролирует, но всё равно ищет выход.

– Если будет больно, – шепчет он, не поворачивая головы, – зажмурься и думай о море.

– Я никогда не видела море, – отвечаю я. И удивляюсь: голос у меня детский, незнакомый, будто чужой. – Только по картинкам.

– Здесь его достаточно, – он кивает на окно. – Представь, что оно лишь всё, что останется.

Свет в комнате становится ярче.

Один из взрослых подходит к панели у стены. На ней полосы, похожие на кардиограммы, только цветные. Я не понимаю, как это работает, но чувствую, что именно это устройство решит, что мы будем помнить завтра.

– Готово, – говорит кто-то. – Начинаем.

Мир стягивается в тугой узел.

В висках начинает стучать чужой страх.

Сначала тихо. Как капли по подоконнику.

Потом громче.

Капли превращаются в град.

Град в камни.

Я чувствую, как в меня вливаются их жизни.

Лица, которых я никогда не видела.

Взрывы, которых не было в моём дворе.

Чьи-то смерти, чьи-то похороны, чьи-то бессонные ночи.

Я не успеваю отличить, где они, а где я.

Кто-то кричит. Кто-то начинает смеяться, потому что не может больше кричать.

Мальчик рядом сжимает кулаки.

– Стоп, – говорит он. Губы едва двигаются. – Стоп, хватит.

Никто не слышит. Или делает вид, что не слышит.

Полосы на панели бегут всё быстрее. Цвета смешиваются в один белый шум.

И вдруг я понимаю: не только мы берём чужую боль. Город забирает нас тоже.

Мы стали трубой, по которой ему удобно сливать всё, что он не хочет помнить.

В горле поднимается что-то кислое. В глазах темнеет.

Я чувствую, как внутри рождается другое чувство, тяжёлое, плотное, как комок металла.

Имя у этого чувства простое.

Злость.

Она ищет выход. И находит.

В какой-то момент мальчик рядом со мной перестаёт дрожать. Он выпрямляется.

Смотрит не на окно, не на дверь, а на панель.

Я вижу, как его зрачки расширяются. Он делает шаг вперёд.

– Так нельзя, – говорит он. Голос уже не детский. – Вы пойдёте дальше. Вы будете делать это снова и снова. Вы не остановитесь.

К нему бросается худощавая женщина, но поздно.

Мальчик протягивает руку к панели и касается экрана.

Маленькое движение.

Как будто просто стирает пыль.

Но мир срывается с петли.

Я чувствую, как волна поднимается из ниоткуда.

Не из города. Не из моря. Из нас.

Из десяти маленьких треснувших сосудов, в которые заливали чужую боль, пока они не переполнились.

Волна проходит через комнату, как удар.

Все картинки смешиваются: война, пожар, крики, смех, детские лица, старческие руки, обрушенные дома. Всё одновременно.

Стекло окна лопается.

Где-то за стеной что-то взрывается.

Сирена поднимается в воздух, пронзительная, как крик животного.

Я падаю на пол, зажимая уши. Толку нет: звук внутри головы.

– Я… не… – успевает сказать кто-то.

Не знаю, мальчик это или я.

И в следующую секунду мой мир отключают.

Не аккуратно, не мягко. Грубо, одним ударом.

Кто-то нажимает другую кнопку.

Не «стоп», не «сохранить».

Ту самую, которая всегда существует, но о которой не пишут в рекламных брошюрах.

«Стереть».

Я вылетаю из воспоминания, как пробка из бутылки.

Склад возвращается резким ударом: бетон под коленями, холодный воздух, запах пыли и металла. В глазах двоится, в ушах всё ещё вой сирены, хотя понимаю, что это уже не там, а здесь: настоящий, с улицы.

Шар катится по полу. Останавливается, блеснув остатком чужой жизни.

– Вара! – орёт Лея где-то в ухе. Теперь её голос такой, будто она стоит рядом. – Ты исчезла из потока на девятнадцать секунд! Я не видела вообще ничего! Что ты сделала?!

Я пытаюсь ответить, но язык не слушается. Пенится воздухом.

Перед глазами всё ещё белая комната, дети, панель, кнопка. И он.

Мальчик с прямым носом и тёмными волосами, который коснулся экрана и изменил всё.

Я знаю, что не должна его помнить.

Эта сцена вообще не должна была существовать.

Но она есть.

Запечатана где-то глубоко, между моими и чужими осколками.

– Вара, сзади! – Лея вдруг переходит на шёпот. – Патруль.

Я вижу тепло сигнатуру у двери. Ты не успеешь уйти тем же путём. Ложись. Придумай что-нибудь. Дыши ровно.

Дышать ровно не получается.

Я беру шар в руку, прижимаю к груди. Мне кажется, если его заберут, я снова всё потеряю, не только этот кусок правды, но и что-то своё, едва нащупанное.

Шаги. Свет фонаря, полосой падающий между стеллажей.

Я делаю то, что всегда делаю, когда слишком страшно.

Улыбаюсь.

– Вниз, руки за голову! – кричит кто-то. Голос взрослого мужчины, глухой под шлемом. – Вы на охраняемой территории. Любое движение и мы…

Я поднимаю взгляд и впервые вижу форму городской службы безопасности так близко.

Чёрный бронежилет. Знак «Палимпсеста» на плече.

За его спиной ещё двое.

Они думают, что поймали обычную воровку. Они не знают, что я только что украла нечто гораздо хуже, чем пару списанных носителей.

Я украла у города право считать, что кое-чего никогда не было.

– Руки, – повторяет мужчина.

Я медленно поднимаю левую, пустую руку.

Правую, с шаром, прижимаю к груди так, будто держу сердце.

В голове всё ещё звучит детский голос:

Представь, что море лишь всё, что останется.

Я смотрю на них и, почему-то, думаю о море.

О том, как волны раз за разом стирают следы на песке.

И о том, что даже оно иногда ошибается, забирая не то, что должно.

– Меня зовут Вара, – почти кричу я. – И вы опоздали.

Потому что кое-что уже нельзя стереть.

Фонарный свет режет глаза.

Кто-то подбегает сзади, кто-то заламывает мне руки, кто-то резко выдёргивает шар.

Мир снова переворачивается.

В этот раз не в чужой, а в мой собственный провал.

Я успеваю подумать только одно:

Если они уберут меня, найдётся кто-то другой.

Если у города есть дети, у которых пустые первые семь лет, значит он уже проиграл.

Потом всё заполняет чёрный.

Но на границе тьмы, прежде чем дверь захлопнется, мне мерещится знакомый профиль, чуть постарше, чем в той белой комнате.

Тёмные волосы. Прямой нос. Сжатые губы.

Я ещё не знаю его имени. Но знаю, что когда-нибудь мы встретимся снова.

И что он часть той кнопки «стереть», которую мне предстоит сломать.