Читать книгу Низина и Башня - Антон Абрамов - Страница 4

К вечеру Низина пахнет чуть терпимее. Днём тут сырость и канал бьют в нос так, что хочется перестать дышать. В сумерках запах разбавляют жареное тесто, дешёвые специи и дым от чьих-то самодельных свечей.

Я иду к причалу Низина-3 и думаю, что это похоже на экскурсию. Только вояж обычно заканчиваются тем, что ты возвращаешься домой.

На мне лучший свитер, который у меня есть, – тот, где дыр меньше, чем ниток. Куртка Леи, чуть великовата в плечах, зато с целой молнией. Волосы собрались в хвост практически сами, потому что я десять минут мучилась с резинкой, а потом плюнула и просто завязала.

Браслет на запястье периодически жужжит, как нетерпеливый комар.

КОНТАКТ: 18:00

ОСТАЛОСЬ: 00:17:23

Чаще всего я мечтала снять с себя хоть что-то, старые джинсы, усталость, страх перед завтрашним днём. Сегодня впервые в жизни мне действительно хочется снять только одну вещь – этот тонкий холодный круг.

– Ты идёшь как на казнь, – замечает Лея.

Она идёт рядом, небрежно наступая в лужи. На её кедах давно не осталось белой подошвы, сплошной серо-зелёный узор из воды и грязи.

– Может, это она и есть, – отвечаю ехидно.

– Каторжане обычно не получают стипендию и доступ к лабораториям, – философски возражает она. – У тебя тут продвинутый вариант: продай душу системе и получи бесплатное образование. Сплошная выгода.

– Ты забыла пункт «подпиши согласие на легальную коррекцию собственной памяти». Мелочь, а приятно.

Лея закатывает глаза:

– Вара.

– Что.

– Тебя и так уже трогали внутри головы. Ты сама это знаешь. Вопрос только в том, будет ли у тебя возможность хоть раз в жизни посмотреть, что они там наделали.

Мы выходим на более широкий проход, где болтается ржавая вывеска: «РЫБА ♦ СВЕЖАЯ ♦ ДЁШЕВО». Все три обещания давным-давно устарели. Рыба здесь иногда бывает дешёвой, но никогда свежей. И уж точно никто не добавляет к ней слово «безопасная».

Над каналом протянуты гирлянды из пластиковых бутылок: кто-то когда-то решил, что так веселее. Теперь бутылки заполнены мутной водой и мусором, и на ветру тихо стучат друг о друга.

– Напоминаю, – говорит Лея, – по легенде ты идёшь исправляться. Ты раскаиваешься, мечтаешь «вернуть долг обществу» и «использовать свой дар во благо».

Она складывает руки перед грудью и изображает умильное лицо.

– Главное, не улыбайся так, как сейчас. Они поймут, что ты хочешь вернуть им кое-что другое.

– Например, их собственные эксперименты, – киваю. – С процентами.

Мы подходим к последней лестнице. Внизу причал: бетонная платформа, к которой швартуются речные трамвайчики, лодки с овощами и редкие корпоративные катера.

Сегодня у причала необычно пусто. Обычно тут шумно и тесно: дети прыгают через мокрые пятна, старики продают разрешённую и не очень мелочь, кто-то ругается с лодочником из-за цены. Сейчас люди держатся на расстоянии, будто вокруг протянули невидимую линию: «Не заходить. Опасно для здоровья».

Легко догадаться, кто её нарисовал.

У края платформы стоит катер. Маленький, закрытый, гладкий, как игрушка из витрины верхнего города. По борту логотип «ПАЛИМПСЕСТ»: буквы, словно нарисованные поверх старого текста, чуть смещённые, с серебристой тенью.

Рядом мужчина в той самой форме, которую я уже видела. Чёрный бронежилет, нашивка службы безопасности, значок корпорации на плече.

И рядом с ним она. Женщина в сером пальто до колена, на плече лёгкая сумка, волосы собраны в небрежный узел. На вид лет тридцать с небольшим. Лицо спокойное, как у тех, кто привык смотреть на чужие слёзы, не чувствуя себя виноватым.

Она замечает нас, делает шаг навстречу. И улыбается.

Вот той самой улыбкой, которую включают в рекламе, когда обещают, что всё будет «безопасно и безболезненно».

– Варвара Котова? – спрашивает вежливо.

– Она, – отвечает вместо меня Лея. – А вы, видимо, та, кто хочет сделать её жизнь лучше, я правильно формулирую?

Женщина переводит взгляд на неё. На долю секунды в её глазах появляется любопытство, но тут же сменяется нейтральностью.

– Я Мира Ветрова, – представляется она. – Куратор по работе с абитуриентами Академии памяти.

Чуть поворачивается к Лее.

– Вы… подруга?

– Адвокат, психолог и техподдержка в одном лице, – вежливо сообщает Лея. – Но можно просто Лея.

– К сожалению, условия программы не предполагают участие сторонних лиц, – мягко говорит Мира. – На катер мы можем посадить только Варвару.

– А условия города не предполагают, что кто-то из нас здесь долго выживет, – так же мягко парирует Лея. – Но мы же как-то справляемся.

Мужчина в форме едва заметно дёргается, как будто ему хочется попросить обеих «говорить по делу». Мира только чуть глубже дышит.

– Варвара, – она снова смотрит на меня. – Вы готовы?

Слово «готовы» в её устах звучит так, будто речь идёт о процедурном осмотре, а не о возможной смене жизни.

Браслет на запястье вибрирует.

КОНТАКТ: НАЧАТЬ

ПОДТВЕРДИТЬ УЧАСТИЕ В ПРОГРАММЕ [ДА/НЕТ]

На экране всплывает прозрачная рамка с двумя словами.

Я нажимаю большим пальцем на «ДА», так же, как нажала бы «принять» в какой-нибудь игре. Только здесь, если ты проиграешь, нельзя просто выйти в главное меню.

– Готова, – говорю. И удивляюсь, насколько твердо звучит голос.

Лея сжимает моё плечо.

– Если что, я в ухе, – шепчет она и уводит в сторону. – Не забывай. Даже если они попытаются сделать так, чтобы ты забыла всё остальное.

Она мягко вкладывает мне в ладонь маленький предмет, серёжку-гвоздик с тёмным камнем. Почти такой же, какие продают на углу рынка за копейки.

– Лея, – начинаю я.

– Потом, – обрывает она. – Вставишь, и не трогай. Если всё сработает, браслет будет думать, что разговаривает только с центром. А мы с тобой поговорим сами.

Я делаю вид, что просто поправляю волосы, и вставляю в мочку уха серёжку.

Щиплет, но это приятная боль, настоящая, живая. Не та, которую потом можно вырезать из памяти.

– По протоколу мы должны обсудить ваши права и обязанности в программе, – сообщает Мира, когда мы подходим к катеру. – Но основные условия вам уже озвучили.

– Скажите ещё раз, – прошу я. – Чтобы я точно поняла, от чего отказалась.

Она чуть морщит лоб, но кивает:

– Вы становитесь студенткой Академии Кураторов памяти по программе реабилитации. Это значит:

Вы обязаны соблюдать правила учреждения и городские законы.

Вы проходите обязательные медицинские и психологические обследования.

Вы участвуете в тренировках, связанных с резонансом и обработкой носителей.

Академия оставляет за собой право проводить ограниченные коррекции ваших воспоминаний, если это будет необходимо для вашего здоровья и безопасности окружающих.

– «Ограниченные» – это сколько? – спрашивает Лея, хотя формально её никто не спрашивал.

Мира смотрит на неё долго.

Потом отвечает всё так же спокойно:

– Ровно столько, сколько потребуется, чтобы Варвара не навредила себе и другим.

– Звучит как «мы сами решим», – констатирует Лея.

– Слышится как забота, – поправляет Мира. – И ответственность.

Я фыркаю.

– А если я передумаю? – спрашиваю из интереса. – Уже там.

– Вы можете выйти из программы, – кивает Мира. – Но тогда вступят в силу прежние меры.

Она смотрит мне прямо в глаза.

– Закрытое учреждение и обязательная коррекция поведения.

Иначе говоря, те же последствия, только без красивого вида из окна.

Катер покачивается, приглашающе бьётся бортом о бетон.

– Вара, – тихо говорит Лея. – Ты сама говорила, что не хочешь, чтобы за тебя выбирали. Это твой шанс выбрать хоть что-то.

Я смотрю на воду. Она тёмная, вязкая, за ней зелёные пятна света от вывесок. Где-то наверху мигают огни верхнего города.

Далеко-далеко, там, где канал впадает в море, угадывается огненная линия: неоновый венец на одной из башен «Палимпсеста».

Когда-то я смотрела на него снизу и думала, что это похоже на ещё одну звезду, просто очень низко и очень чужую.

Теперь эта звезда тянет меня к себе.

– Поехали, – говорю играючи. – Пока я не решила сбежать вплавь.

Мира слегка улыбается, так, словно в моём ответе она слышит нужную ей долю юмора и покорности.

Я ступаю на катер. Металл под ногами непривычно гладкий.

Мужчина в форме отталкивает судно от причала, верёвка шуршит в воде, мотор тихо запускается. Волна ударяет в бетон, забирает кусочек грязи с края.

Я оглядываюсь. Лея стоит на краю платформы, руки в карманах куртки, лицо почти спокойное. Только пальцы у неё подёргиваются, те, которыми она обычно стучит по клавиатуре. Она не машет. Просто смотрит на меня так, словно впечатывает моё лицо в свою память, без права редактирования.

Я тоже не машу. Мне кажется, если я сейчас махну, это будет означать «прощай».

А я не собираюсь говорить ей «прощай».

Катер разворачивается и идёт вдоль канала, набирая скорость.

Низина остаётся позади: трущобы, нелегальные лавочки, тёмные проходы между домами, где я знала каждую ступеньку. Я впервые вижу наш район со стороны воды.

И понимаю, что он выглядит ещё хуже, чем изнутри.

Город меняется слоями, как осадочные породы. Сначала идут склады, не такие заброшенные, как тот, где я однажды провалилась в чужое детство, а живые: разгрузка ящиков, крики, свет фонарей, вонь рыбы и топлива. Здесь работают те, у кого ещё есть силы тягать ящики, а денег только на то, чтобы забыться дешёвыми чарами чужой памяти по выходным.

Выше жилые кварталы средней террасы. У них уже есть нормальные окна, с которых видно не только соседскую стену. На балконах настоящие растения в горшках, а на фасадах световые панели, показывающие рекламу. На одной из таких панелей как раз крутится ролик «Палимпсеста». Счастливая женщина в светлой одежде сидит на диване с ребёнком на руках.

За кадром мягкий голос говорит:

«Больше никаких ночных кошмаров. Больше никаких внезапных вспышек боли. Только то, что вы хотите помнить. Мы позаботимся о остальном».

На экране вспыхивает слоган:

ПАЛИМПСЕСТ

Ваша память в надёжных руках.

Я непроизвольно закрываю браслет ладонью.

– Впечатляет? – спрашивает Мира. Она сидит напротив, спина прямая, как будто кресло у неё в кабинете, а не на покачивающемся катере. – Мы много работаем над тем, чтобы люди не боялись обращаться за помощью.

– Люди боятся не помощи, – замечаю я, не отводя глаз от экрана. – Люди боятся не проснуться утром собой.

– С этим мы тоже работаем, – отвечает она выдержано. – Мы сохраняем личность. Убираем только лишнее.

Лишнее. Как будто в человеке есть детали, которые можно выкрутить и выбросить, не спросив.

Катер выходит из тесных каналов на более широкий водный рукав. Здесь уже чище, ветер сильнее, вода не такая чёрная. Пахнет солью, а не помоями.

Я впервые чувствую, что море – это не просто слово в чужой памяти. Оно где-то рядом. Настоящее.

– Вы ведь понимаете, Варвара, – продолжает Мира, – что ваш дар можно использовать иначе.

– Я уже использовала, – напоминаю я. – Нелегально. Очень эффективно.

– Я видела ваш файл, – кивает она. – Вы входили в устройства, записанные с помехами, и стабилизировали картинку. Некоторые такие носители мы потом выкупали обратно, через третьи руки. Вы могли бы делать это законно. Получать за это деньги, а не по ночам пробираться на склады.

– И вы сами поверили тому, кто писал этот файл? – интересуюсь. – Там хотя бы честно указано, сколько я себе оставляла?

Она улыбается чуть шире:

– Дело не в сумме, которую вы брали. Дело в том, что вы всё равно это делали. Вам было всё равно, что опасно, пока в руках был шар.

Я молчу. Потому что это правда.

В тот момент, когда я держу в ладонях чужую жизнь, весь мир сжимается до этой поверхности стекла. Всё остальное растворяется: голод, грязь, страх перед завтрашним днём.

Остаётся только звук чужого дыхания и цвет чужого неба.

– Вы не боитесь своей способности, – продолжает Мира. – Вы боитесь только тех, кто её контролирует.

– Разве это не одно и то же? – спрашиваю с вызовом.

Она не успевает ответить. Катер делает плавный поворот, обходя нависающую над водой бетонную стену. За ней открывается море.

Не картинка с экрана, не обрывок воспоминания. Глухая серая поверхность, уходящая до горизонта. Волны чуть подсвечены закатным светом, небо низкое, будто тоже собирается упасть в воду.

И посреди всего этого – скала.

Она поднимается из моря почти вертикально, как разрезанный ножом каменный зуб. На самой её вершине комплекс зданий. Ничего лишнего: несколько корпусов, соединённых мостами, и башня, в которой горит постоянный свет.

Никаких рекламных слоганов. Ни одного логотипа.

Если бы я не знала, что это Академия, решила бы, что это старый маяк или крепость.

– Красиво, – вырывается у меня.

Мира слегка склоняет голову:

– Красота дисциплинирует, – произносит задумчиво. – И успокаивает.

Я смотрю на скалу и думаю, что такая красота скорее пугает. Снизу она кажется неприступной, сверху, наверное, город виден по-другому: маленький, игрушечный, полный людей, которые даже не догадываются, что их жизнь сейчас лежит в чьём-то кабинетном файле.

Катер подходит к узкому пирсу-«языку», выдолбленному прямо в камне. Лестница уходит вверх, спиралью, к воротам. Мужчина в форме помогает Мире выйти, потом протягивает руку мне. Я игнорирую ладонь, выбираюсь сама, камень под ботинками шершавый, влажный.

Слева, как метка на скале, табличка:

АКАДЕМИЯ КУРАТОРОВ ПАМЯТИ

ВХОД ПО ПРОПУСКАМ

– Это всё ещё город, – уточняет Мира, замечая, как я вглядываюсь в табличку. – Просто другой его уровень.

– Забавно, – замечаю чуть резче, чем хотела. – Когда ты живёшь в Низине, кажется, что уровень разве что подземный.

Она не отвечает. Мы начинаем подниматься по лестнице.

Каждый поворот открывает новый кусок вида: то море, в которое сейчас, наверное, сбрасывают всё плохое, то линия террас, где живут те, кто может заплатить за «лечение воспоминаний», то сияние реклам «Палимпсеста» на горизонте. Чем выше мы поднимаемся, тем меньше слышно города. Его шум сменяется звуком волн и ветра. Чем выше, тем сильнее сжимается где-то внутри страх.

Боязнь не высоты. Опасение того, что на вершине тебя ждут не просто чужие люди, а посторонние глаза, привыкшие смотреть в головы.

«Я в ухе, не забывай», – вспоминаю слова Леи.

Я едва заметно касаюсь серёжки. Она тёплая.

– Когда мы поднимемся, – сообщает Мира, не оборачиваясь, – вас ждёт краткое собеседование, распределение и медицинский осмотр. Браслет останется с вами, но режим наблюдения изменится. Он станет частью внутренней системы Академии.

– То есть, шпионить за мной будут не только городские, но и вы, – резюмирую.

– Мы будем следить за вашим состоянием, – поправляет она. – Это разные вещи.

Я мысленно откладываю этот спор «на потом».

Сейчас важнее не оступиться на мокрой ступеньке и не показать, насколько дрожат ноги.

Наконец лестница заканчивается. Перед нами ворота. Высокие, из матового металла, без видимых замков. На них тот же знак, что я видела на рекламной панели, только без слогана: буквы «П» и «М» поверх друг друга, как наложенные слои текста.

Мира прикладывает ладонь к панели сбоку.

Браслет на её запястье вспыхивает. Мой тоже отзывается, короткой вибрацией, как эхо.

– Добро пожаловать в Академию Кураторов памяти, – объявляет она торжественно.

Ворота открываются бесшумно.

За ними не колонны и лестницы, как я представляла себе «элитное учебное заведение».

Просто широкий холл, залитый мягким белым светом. Стены светло-серые, без украшений. На полу разметка линиями: зелёная, синяя, жёлтая.

По зелёной идут люди в белых халатах. По синей подростки в одинаковой форме. По жёлтой те, у кого на запястьях блестят такие же браслеты, как у меня.

Горизонт действительно расширяется. Только пока не ясно, в чью сторону.

Я делаю первый шаг внутрь.