Читать книгу Низина и Башня - Антон Абрамов - Страница 3

Утро в Низине начинается не с солнца. Его здесь вообще редко видно.

Сначала просыпаются трубы. Они хрипят, кашляют, выдают в раковины ржавую воду с пузырями воздуха, как больные лёгкие. Потом просыпаются каналы: из открытого окна тянет сыростью, водорослями и бензином. Где-то выше по кварталу включают старые вентиляторы и весь этот коктейль загоняют обратно в комнаты.

Я открываю глаза именно от этого звука: низкий, дребезжащий гул вентилятора над моей головой. Хотя, возможно, меня разбудил браслет.

Он холодит кожу на запястье. Тонкий, серебристый, с маленьким экраном, который дышит зелёным светом.

Вчера его надел мужчина в форме городской службы безопасности. Днём, в кабинете с матовыми стенами и видом на настоящий, чистый город, тот, что наверху, за чертой Низины.

– До решения комиссии вы находитесь под наблюдением, – объявил он строго. – Не покидать сектор Низина-3. Не приближаться к водной границе ближе, чем на сто метров. Не вступать в контакт с лицами, замеченными в незаконных операциях с носителями памяти.

Я кивнула, потому что так было проще.

Он не уточнил, что практически каждый, кого я знаю, «замечен в незаконных операциях» хотя бы раз. Просто потому что по-другому в Низине не живут.

Браслет сбоку тихо вибрирует. Я подношу запястье ближе к лицу. Экран вспыхивает текстом:

ПРОГРАММА РЕАБИЛИТАЦИИ

УЧРЕЖДЕНИЕ: АКАДЕМИЯ КУРАТОРОВ ПАМЯТИ

ВЫБОР ДОЛЖЕН БЫТЬ СДЕЛАН

ОСТАЛОСЬ: 23:41:06

– Доброе утро, – бурчу я браслету. – Тебе-то что решать, железка.

Он, разумеется, не отвечает. Только зелёный свет чуть дергается, как нервный тик.

Я переворачиваюсь на спину. Потолок моей комнаты покрыт пятнами сырости и старыми наклейками, которые мне когда-то дарила Лея, это даже не столько картинки, сколько прошивка: если навести на них старый телефон, оживают. Где-то там, за слоем грибка, до сих пор пляшут пиксельные кошки и моргают космические корабли.

Сейчас телефон разряжен, кошки спят, корабли не летят. Зато браслет бодрствует как никогда.

«Выбор должен быть сделан».

Вчера они произносили это вслух, серьёзными голосами. Двое мужчин и женщина в строгом костюме цвета мокрого асфальта.

– Варвара… – женщина заглянула в файл на планшете. – Варвара Котова. Семнадцать лет. Низина-3. Неофициальная занятость…

– Контрафактные операции с носителями памяти, – подсказал один из мужчин. – Чёрный рынок, склад спецконфискатов.

– А ещё у неё уникальные показатели резонанса, – женщина чуть подняла бровь. – Уровень синхронизации выше семидесятого перцентиля. Редкий дар.

Слово «дар» прозвучало так, будто речь шла о красивой вазе, которую можно выгодно продать.

– Есть два пути, – тут же среагировал второй, тот, что в форме. – Первый: вы идёте по обычной схеме. Срок в учреждении закрытого режима для несовершеннолетних, обязательная коррекция памяти с целью устранения криминальных моделей поведения.

Он произносил это, словно читал инструкцию.

Слова «учреждение закрытого режима» в его голосе звучали так же буднично, как «магазин у дома».

– Второй, – продолжила женщина, – вы вступаете в программу Академии Кураторов. Стипендия, обучение, легальный статус резонатора. Работаете с памятью под надзором. Исправляете ошибки своей жизни, помогая другим.

– А если я не хочу ни туда, ни сюда? – спросила я.

Мне было интересно, чисто теоретически.

– Третьего варианта нет, – мужчина в форме даже не моргнул. – Склад – это не детская шалость. Вы проникли на охраняемый объект, получили доступ к носителю повышенной категории. Это не остаётся без последствий.

Тогда я впервые подумала, что слово «последствия» в этом городе означает одно из двух: тебя либо посадят, либо перепишут.

Теперь оба эти варианта свёрнуты в аккуратную строку на моём запястье.

ПРОГРАММА РЕАБИЛИТАЦИИ

Вода в трубе делает последний отчаянный рывок и смолкает. Где-то в соседней комнате кашляет бабка с третьего этажа, она иногда приходит к нам спать на старом диване, потому что здесь сухо и не так воняет плесенью, как у неё.

Снизу доносится запах чего-то жареного: то ли рыба, то ли вчерашние лепёшки, то ли сразу всё, на что остались деньги.

Кто-то стучит в дверь так, точно собирается её выбить.

– Открывай, каторжанка! – голос Леи легко пробивает аж бетон.

Я вздыхаю, сажусь на матраце, который гордо зовётся кроватью, и спрыгиваю на ледяной линолеум. Браслет на запястье тонко звенит металлом.

– Я и так в тюрьме, – говорю я, открывая дверь. – Называется «малосемейка без окна в нормальный мир».

Лея влетает внутрь, не дожидаясь, пока я отойду.

Она, как всегда, шумная и яркая, чужая этому серому подъезду.

На ней рваные джинсы с пришитыми поверх цветными проводами, куртка, расписанная маркерами, и наушники на шее, из которых тихо сочится музыка. Волосы собраны в высокий хвост, прядь окрашена в ядовито-синий.

– Покажи, – вместо приветствия говорит она.

– Что? – делаю вид, что не понимаю.

– Что-что. – Лея закатывает глаза. – Этот прекрасный шедевр инженерной мысли, который сделали тебе в подарок за самую провальную вылазку года.

Она ловко перехватывает моё запястье, поднимает его к свету. Браслет послушно мигает.

– Красиво, – язвительно оценивает она. – В духе «мы заботимся о вашей безопасности».

Её пальцы едва касаются металла. Она будто слушает, как браслет дышит.

– Не трогай, – автоматически шиплю. – Вдруг он кусается.

– Это было бы честнее, – фыркает Лея. – Тогда хотя бы сразу видно, что от него ждать.

Она достаёт из кармана маленький прибор, что-то среднее между брелоком и детской игрушкой. На кнопке моргает красная точка.

– Ты что делаешь? – спрашиваю я, хотя ответ примерно знаю.

– Знакомлюсь, – спокойно отвечает она. – Если этот браслет будет следить за каждым твоим шагом, я должна знать, как он думает. Вдруг он любит музыку, стихи и долгие прогулки вдоль канала.

Она нажимает на кнопку.

Прибор издаёт тихий щелчок. Браслет на долю секунды замирает, зелёный свет гаснет, потом вспыхивает снова, уже чуть ярче.

СОСТОЯНИЕ: СТАБИЛЬНО

МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ: НИЗИНА-3

РЕЖИМ: НАБЛЮДЕНИЕ

– Он скучный, – заключает Лея. – Даже себе не врёт, честно пишет, что шпионит.

– Я, может, ценю честных шпионов, – замечаю я с иронией. – Лучше так, чем когда делают вид, что помогают.

Мы молчим несколько секунд. В комнате становится тесно от того, чего мы не говорим.

Лея первая нарушает паузу:

– Они предложили тебе Академию?

Я киваю.

– И ты?

В её голосе нет осуждения, только напряжение. Как натянутая струна.

– Я ещё не решила, – сообщаю задумчиво. – У меня, как видишь, почти сутки на раздумья. Щедро, правда?

Лея ворчит.

– Почти сутки – это если считать, что за это время ты не успеешь погибнуть от скуки, депрессии или внезапной аллергии на слово «реабилитация».

– Есть ещё вариант обычной колонии, – напоминаю я, словно говорю о погоде. – Там, говорят, отличное питание и свежий воздух.

Лея смотрит на меня так, что становится не по себе.

– Не шути так, – тихо говорит она. – Ладно? Я понимаю, что у нас юмор – лучший способ не провалиться, но есть вещи, с которыми лучше не играть.

Я отвожу взгляд к окну.

Оттуда видно только кусок соседнего дома, облезлую стену и полоску серого неба между двумя крышами. Где-то далеко мелькает луч света, возможно, это отражение с верхних террас, где живут те, у кого нет браслетов на запястьях.

– Академия не шутка, – продолжает Лея. – Это же не просто школа. Это «Палимпсест». Они учат, как… вырезать людям жизнь. Ну, официально, конечно, лечить травмы. Неофициально же делать из людей удобные пустые оболочки.

– Спасибо, – произношу холодно. – Я как раз думала, как бы мне добавить оптимизма.

– Я серьёзно, Вара. – Она садится на край матраца, поджимает под себя ноги. – Ты и так полжизни ковыряешься в чужой памяти. Если ты пойдёшь к ним, они полезут в твою. Настоящую, не через носители. Ты готова?

Я не готова. К чему угодно. Особенно к тому, что у меня, возможно, вообще нет «настоящей» памяти до какого-то возраста.

В голове вспыхивает белая комната.

Дети в серых рубашках. Панель со смешанными цветами. Мальчик, тянущий руку к экрану.

Я судорожно выдыхаю, отгоняя картинку.

– Они уже туда полезли, – замечаю я. – Давно. Просто я этого не помню.

Лея смотрит на меня ещё внимательнее.

– Это опять было? – спрашивает она. – Твои «вспышки»?

Я киваю.

Я не говорила ей всех деталей. Только то, что иногда меня накрывают чужие сцены, которых не должно быть. Что в одной из них я намного младше, чем помню себя. Что там море и эксперимент. Что этот шар с ошибкой, Б-девятнадцать, всё ещё где-то в руках у «Палимпсеста». И что, возможно, часть моей жизни кто-то уже раз экранировал, смонтировал и выкинул в корзину.

– С той ночи на складе прошло всего пару дней, – рассуждает Лея. – Может, твой мозг просто… вот так реагирует на перегрузку.

– «Просто мозг реагирует», – передразниваю я. – Это звучит, как диагноз самого ленивого врача.

– Ну прости, я не доктор, – Лея раздражённо дёргает синюю прядь. – Я всего лишь девочка, которая знает, как обойти четыре уровня защиты городской системы. Не удивительно, что я не получала меддиплом.

Я усмехаюсь.

Она всегда так: когда страшно, становится громче. Когда беспокоится, язвит.

– Лей, – говорю я. – А что бы ты выбрала?

Она ненадолго замолкает.

Смотрит на мои стены, на наклейки, на браслет. На меня.

– Между тюрьмой и Академией? – уточняет. – Или между «сидеть в Низине до старости» и «пойти туда, где можно, возможно, что-то сломать изнутри»?

– А ты умеешь ставить вопрос с перспективой, – признаю.

– Я умею видеть систему, – парирует она. – Академия её сердце. Здесь, внизу, мы имеем дело только с отходами: браком, утилем, списанными шарами. Там всегда свежий товар. В том месте принимают решения, кому что помнить, а кому нет.

Лея протягивает руку и легко стучит пальцем по моему браслету.

– Если ты туда попадёшь, – говорит она медленно, – у тебя может появиться доступ к тем слоям, куда таким, как мы, вход закрыт. К экспериментам. К архивам. К логам. К тем, кто нажимает кнопки.

– Ты сейчас агитируешь меня продаться врагу? – уточняю я с усмешкой.

– Я агитирую тебя сделать вид, что ты продаёшься, – отвечает Лея. – А потом использовать всё, что они дадут, против них.

Я смотрю на неё. На эту девочку в проводах и маркерах, которая живёт в комнате, где потолок держится на скотче и удаче, и в то же время каждый день взламывает систему города, как игру.

– Ты меня туда не проводишь, – говорю твёрдо. – Это не склад. Там уже не получится «гонять петлю записи».

– Проводить не смогу, – соглашается она. – Но могу быть в ухе.

Она трясёт маленьким прибором у меня перед носом.

– Я закончу до вечера. Подберу ключи к этому… – Она кивает на браслет. – Может, смогу хотя бы иногда глушить его, чтобы ты могла дышать без надзора.

– А если он взорвётся? – спрашиваю настороженно.

– Тогда мы узнаем, что у нас плохой вкус на украшения, – отвечает она серьёзно. – Но пока он жив, я буду пытаться.

Я смеюсь. Нервно, но всё-таки веселюсь.

Где-то снизу, из кухни, кричит бабка:

– Девки! Если не спуститесь через пять минут, я всё сама съем!

– Видишь, – пожимает плечами Лея. – У тебя уже есть одна тюрьма. Называется «бабкина каша». Вторая – колония. Третья – Академия. Выбирай самую интересную.

Я сдаюсь.

Сдаюсь не им, наверху, а ей, этой её логике, в которой даже безвыходность превращается в задачу со звёздочкой.

– Ладно, – шепчу спокойно. – Если я соглашусь, ты будешь помнить, что это была твоя идея?

– Я буду помнить, что это был наш план, – поправляет она. – Ты внутри. Я снаружи. И где-то посередине их прекрасный хрупкий мирок, который уверен, что его память неприкосновенна.

Браслет снова вибрирует. На экране появляется новая строка:

КОНТАКТ С ПРЕДСТАВИТЕЛЕМ АКАДЕМИИ:

СЕГОДНЯ, 18:00

ПРИЧАЛ НИЗИНА-3

– Вот, – Лея поднимается. – Вселенная за нас уже всё решила. Тебе осталось только надеть что-нибудь, в чём не стыдно знакомиться с людьми, которые чинят чужие головы.

– Думаешь, им важно, что на мне? – шиплю зло.

– Думаю, важно, что у тебя внутри, – серьёзно говорит Лея. – Но пусть недооценят всё остальное. Это всегда на руку.

Она идёт к двери, потом останавливается и оборачивается:

– И ещё.

– Что?

– Не давай им лезть в тебя глубже, чем ты сама решишь. Даже если они называют это лечением. Если станет совсем плохо, вспоминай меня.

– Думаешь, ты хороший антидепрессант? – пытаюсь пошутить.

– Думаю, я – это хорошее напоминание, что у тебя здесь есть жизнь, – отвечает она. – Своя. Не в шаре, не в протоколе, не в отчёте Академии. Настоящая.

После её ухода в комнате становится немного тише и гораздо пустее.

Я подхожу к окну. На улице Низина. Сырой асфальт, потрескавшиеся ступени, дети, гоняющие мяч там, где больше воды, чем мяча. Подворотня, где гниют старые рыбные ящики. Канал, ленивый и тёмный.

Где-то там, на границе тумана, уже ждёт причал Низина-3, на котором вечером я должна буду встретиться с теми, кто решит мою дальнейшую жизнь.

«Выбор должен быть сделан», – напоминает браслет.

Я прижимаю запястье к стеклу. Оно холодное. Почти как тот шар на складе.

– Ладно, – признаюсь я своему отражению. – Если уж этот город когда-то решил стереть моё начало, я хотя бы сама выберу, когда будет продолжение.

Где-то внизу дети кричат от радости, мяч, похоже, допрыгал до воды.

Канал лениво забирает ещё одну игрушку.

Я смотрю, как круги расходятся по поверхности, и думаю: если я прыгну в эту историю, волны тоже пойдут. Главное, чтобы они дошли до нужных берегов.