Читать книгу Низина и Башня - Антон Абрамов - Страница 8

В Низине всё важное происходило между строк.

Между двумя криками во дворе.

Среди соседским «потом отдам» и «сам виноват, что доверился».

Промеж официальных объявлений на стендах и тем, что шептали в очереди к терминалу.

Здесь, в Академии, всё важное написано прямо на стенах.

«ПАЛИМПСЕСТ. СЛОЙ ЗА СЛОЕМ К ЛУЧШЕЙ ЖИЗНИ».

«ВАША ПАМЯТЬ – НАША ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».

«ТРАВМА – ЭТО НЕ ПРИГОВОР».

Слоганы в коридорах повторяются так настойчиво, что мозг сам начинает проговаривать их, даже когда ты смотришь в окно.

Я иду на «Основы безопасного резонанса» и ловлю себя на том, что мысленно подменяю:

«ВАША ПАМЯТЬ – НАША ВАЛЮТА».

Так честнее. Делюсь с Леей этим наблюдением.

– Вара, – оживает она, – мне кажется, тебя сюда взяли не только за высокий резонанс, но и за талант портить рекламные кампании.

– Я готова сотрудничать с их отделом правды, – отвечаю с улыбкой. – Могу писать честные подписи мелким шрифтом.

Коридор выводит нас в другую аудиторию, поменьше, чем вчерашний амфитеатр, но всё равно слишком правильную.

Ряды кресел, полукруг, экран. На стене эмблема «Палимпсеста» в крупном формате: два слоя текста, один едва заметен под другим, как шрам под свежей татуировкой.

На первых рядах уже сидят «синие» – обычные студенты.

Нас, с жёлтыми браслетами, никто, конечно, не выгоняет, но мест возле кафедры как будто чуть меньше: система знает, кто здесь «штатный», а кто «на испытательном».

Я сажусь в середине. Рядом Рома.

Артём чуть левее, у стены, откуда видно дверь.

Зоя бросает сумку на спинку соседнего кресла, как флаг.

– Интересно, – шепчет она, – сегодня нам расскажут, как «безопасно» ковыряться в чужих головах или просто покажут ещё один красивый ролик?

– Скорее второе с переходом в первое, – отвечает Артём ехидно. – Сначала вас разжалобят, потом скажут, что без их протоколов вы всех убьёте.

– Доброе настроение на старте, – комментирует Лея. – Низина вошла в аудиторию.

Я хочу усмехнуться, но в этот момент в зал входит он.

Я узнаю его позже, чем хотелось бы.

Сначала замечаю, как меняется шум: разговоры словно подрезают, кто-то выпрямляется, кто-то поправляет форму.

Потом вижу движение в нижней части аудитории у входа.

Высокий.

Тёмные волосы, собранные назад так аккуратно, что ни одной пряди лишней.

Рубашка, выглядящая дороже, чем вся моя одежда, вместе взятая.

На запястье браслет такого же типа, как у преподавателей, но тоньше, почти ювелирный.

Он поднимается к кафедре, и зал будто сам сдвигается ближе.

– О, – тихо произносит кто-то за моей спиной. – Он пришёл.

– Смотри-ка, – говорит Лея. – Похоже, к вам вышел местный бог.

Лишь когда он оказывается под эмблемой «Палимпсеста» и поворачивается к нам лицом, я понимаю, почему все шепчут.

Я уже видела это лицо.

Не вживую, а на рекламных панелях города. На презентациях, которые иногда крутили даже в Низине, когда приходила «программа социальной поддержки».

«Младший партнёр корпорации»,

«посол Памяти в работе с молодёжью»,

«самый молодой куратор, получивший доступ к проектным архивам» – это всё его подписи.

И ещё. И это гораздо более ошеломляет меня в моменте.

Я видела его в белой комнате.

Младше, без идеально отутюженной рубашки и статусного браслета.

С прямым носом, сжатым ртом и рукою, тянущейся к панели.

– Здравствуйте, – говорит он. – Меня зовут Адриан Мор.

Его голос красивый, уверенный, тот самый, что говорит из роликов, обещая «заботу и безопасность».

– Я отвечаю в корпорации за программы юношеских резонаторов и городские инициативы по работе с памятью.

Эмблема над его головой светится, как нимб.

– Отлично, – вздыхает Лея. – Это не просто бог. Он ещё и с должностью.

Адриан улыбается аудитории, легко, почти нераздражающе.

С тем типом уверенности, который не нужно доказывать.

– Сегодня у нас вводная лекция по безопасному резонансу, – говорит он мелодично. – Но я обещаю обойтись без скучной теории.

Он не спешит продолжать: просто даёт словам осесть, неторопливо обводит взглядом ряды. В этот момент становится понятно, почему его лицо на всех городских экранах: голос на полтона ниже, чем нужно для обычной речи, взгляд цепляется и держит, как будто в аудитории сейчас только ты. Даже те, кто собирался проспать лекцию, выпрямляются. Это не та магия, что крутят в шарах памяти, – обычная, человеческая, но оттого ещё опаснее.

– В отличие от Веры Сергеевны, я гораздо хуже дружу с академическим языком, но чуть лучше с реальными случаями.

В зале кто-то смеётся.

Вера Сергеевна, сидящая в первом ряду, тоже. Похоже, это у них заготовленный дуэт – «жёсткая теоретик» и «практик с человеческим лицом».

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение.

Меня бесит не его харизма, а то, как на неё реагируют остальные. Аудитория уже почти дышит в такт каждому его слову, и именно это выводит меня из себя.

– Резонанс, – продолжает Адриан, – это всегда риск.

Он щёлкает пальцами, и на экране появляется диаграмма, похожая на те, что я видела в лаборатории: волны, пики, цифры.

– Когда вы входите в чужую память, вы пропускаете через себя чужие эмоции. Это не кино. Не симуляция. Это всегда немного…

Он ищет слово.

– Инфекция.

– Неплохо, – отмечает Лея. – Хоть кто-то здесь честно произносит слово «заразно».

– Именно поэтому, – Адриан делает пару шагов, – у нас есть три уровня защиты.

Он пишет на доске: «ТЕЛО», «СЕТЬ», «СИСТЕМА».

– Тело – это ваши физические ограничения.

– Сеть – это протоколы связи, не дающие чужому опыту утечь туда, куда не надо.

– Система – это…

Он делает короткую паузу и смотрит на эмблему над собой.

– Это «Палимпсест», – произносит уверенно. – Организация, которая держит эти уровни в балансе.

«Система – это мы».

Конечно.

– Отдельный вопрос – резонаторы из нижних секторов, – продолжает он воодушевлённо. – Низина даёт нам самых сильных специалистов… и самых проблемных пациентов.

В зале шевелятся. Несколько голов поворачивается к нам.

Я чувствую на себе десяток взглядов: любопытных, оценивающих.

– Не стесняйтесь, коллеги, – замечает Адриан. – Ваша группа А-Реа-17 не только студенты, но и подопытные. В лучшем смысле слова.

Он смотрит прямо в мою сторону.

– Вы выросли там, где люди учатся обходить систему раньше, чем читать.

Улыбка. Совсем лёгкая.

– Нам есть чему у вас поучиться.

– О, – шепчет Лея, – он ещё и комплименты умеет заворачивать.

Я сжимаю пальцы.

– А вам не кажется, – поднимаю я руку, – что звучит так, как будто вы сначала отобрали у нас нормальную систему, а потом хвалите за то, что мы научились выживать без неё?

В зале становится тише.

Это уже второй раз за два дня, когда я открываю рот в самый неподходящий момент.

Хорошая тенденция.

Адриан поднимает бровь, но не выглядит удивлённым.

– А вы, должно быть, Варвара Котова, – говорит он с явным интересом. – Низина-3.

Сообщает это так, будто читал не только моё дело, но и историю района.

– Она, – подтверждаю. – Низина-3, подпольный факультет практического резонанса.

Смеются уже громче.

Кто-то сзади шипит: «Смелая».

Адриан удерживает паузу, давая смеху сойти.

– В Низине, – добавляет со всё той же улыбкой, – действительно сформировался свой… рынок.

Он выбирает слово аккуратно.

– Свои способы работать с памятью. Не всегда безопасные. Не всегда честные. Это одна из причин, почему мы вообще запустили городской проект. Чтобы вытащить оттуда хотя бы часть резонаторов и дать им нормальное обучение. И хорошую защиту.

– Защиту от чего? – спрашиваю. – От нас самих?

– От того, что среди вас есть те, кто уже успел нанести вред и себе, и другим, – спокойно отвечает он. – Иногда даже не помня об этом.

У меня внутри всё холодеет.

Белая комната.

«Вы поможете городу. Вы особенные».

Взрыв света.

– Ты слышишь, как он близко ходит, – неожиданно шепчет Лея. – Только ни слова про Б-девятнадцать. Сейчас не время.

– Итак, – Адриан хлопает в ладоши, выныривая из темы. – Меньше разговоров, больше практики.

Он кивает, и к сцене поднимается ассистент с тележкой.

На ней ящики с прозрачными контейнерами. В каждом свой шар.

Но не такие, как на складе: эти идеально гладкие, без пузырьков, c маленькими гравировками на боках – номера, значки, QR-коды.

– Это демонстрационные носители, – поясняет Адриан. – Лёгкие, безопасные, с контролируемым содержимым.

Он берёт один шар, подбрасывает его в ладони, ловко, как будто жонглирует чужими жизнями каждый день (а он, наверное, так и делает).

– Здесь записаны короткие эпизоды – не травматичные, не слишком личные.

Улыбается радушно.

– Никто из вас сегодня не будет жить чужой смертью. Только чужим завтраком, прогулкой, экзаменом.

Аудитория расслабляется.

– Наша цель, – продолжает он, – научиться входить в память так, чтобы сохранить границу. Видеть, но не растворяться.

Он смотрит прямо на меня.

– Особенно это важно для тех, у кого высокий резонанс.

– Он про тебя, – сообщает лукаво Лея. – Тебя только что повысили в должности «особо опасная».

Нас делят по парам.

Мне достаётся шар с кодом «L-04» и сосед по аудитории, мальчик в форме, «синий», с аккуратной стрижкой и таким выражением лица, как будто он всю жизнь готовился к этой лекции.

– Марк, – представляется он, чуть смущённо. – Средняя терраса, сектор «Лестницы». Первый курс.

Бросает взгляд на мой браслет.

– Ты из… А-Реа-17, да?

– Да, – отвечаю. – Низина-3.

Поворачиваю шар.

– Хочешь начать первым?

– По протоколу, – вмешивается сверху голос Адриана, – первым входит тот, у кого ниже резонанс.

Он явно слышит нас через микрофоны. Или просто знает, как думают студенты.

– У Марка средний показатель, у Варвары высокий, – объясняет рутинно. – Значит, начнёт Марк. Ваша задача, Варвара, – наблюдать.

Марк кивает, берёт шар.

Закрывает глаза, как учили.

Дышит ровно.

Через пару секунд его веки начинают дрожать.

Губы чуть растягиваются в улыбке.

Я чувствую слабый отзвук, как будто через стекло слышу музыку, которую никто не включал.

– Не лезь, – предупреждает Лея. – Ты умеешь подстраиваться под чужие паттерны слишком легко. Сейчас ты только наблюдаешь.

Я опираюсь локтями о стол, смотрю на Марка.

– Что ты видишь? – спрашивает Адриан, проходя между рядами.

– Школа, – тихо отвечает Марк. – Верхняя терраса, старое здание. Урок литературы.

Улыбается чуть сильнее.

– Учитель бросает в меня мел. Я не выучил стихотворение.

Кто-то тихо смеётся.

– Эмоции? – уточняет Адриан.

– Стыд, – говорит Марк. – Но… теплый.

Открывает глаза.

– Я знал, что он меня не выгонит. Просто… сделает вид, что ругает.

Адриан кивает, забирает шар, возвращает на место.

– Это пример безопасного эпизода, – поясняет он всем. – Небольшой стресс, но без разрушения. Такую память можно усиливать, можно смещать акценты, помогать человеку переосмыслить её.

На секунду задумался, словно подбирает слова.

– Но иногда резонатор забывает, где чужое, а где своё.

Его взгляд снова цепляется за меня.

– Варвара? – произносит. – Ваш черёд.

Мне кажется, что воздух стал густым, как сироп.

Я беру второй шар.

Он холодный.

Слишком ровный.

– Шар R-01, – называет Адриан. – Запись из программы «Городские прогулки». Никаких травматичных событий.

Он чуть склоняет голову.

– Я уверен, вы справитесь.

Он уверен.

Отлично, что хоть кто-то в этом здании убеждён во мне.

Я делаю вдох, прикрываю глаза.

Чужое дыхание подстраивается под моё.

Город разворачивается изнутри: не Низина, не наши кривые дворы, а широкая улица, гладкий настил, окна, из которых видно зелёный парк.

Рядом идёт кто-то, держит меня под руку.

Я чувствую запах кофе, которого никогда не пила.

Все эмоции мягкие, как плед: лёгкая радость, спокойствие, уверенность, что здесь тебе рады.

Слишком мягко.

– Эмоции? – доносится голос Адриана.

– Спокойствие, – сообщаю спокойно. – И… искусственность.

– Что вы имеете в виду? – интересуется он моментально.

Я открываю глаза.

– Как будто кто-то прошёлся по картинке редактором, – объясняю. – Убрал всё лишнее. Запах пота, шум, случайные толчки.

Пожимаю плечами.

– У нас в Низине не бывает прогулок, где никто на тебя не врезается и не орёт, что ты стоишь не там.

В зале снова смеются, но уже иначе, с оттенком «да, мы знаем, как там».

Кто-то из «синих» шепчет соседу: «Вот поэтому они и приходят к нам».

– Но это же цель, – говорит девичий голос с другого ряда. Кира, конечно. – Создать безопасный опыт. Пространство, где человек может почувствовать себя спокойно, без угроз.

– Пространство, которое можно продать по подписке, – замечаю резко.

Адриан не перебивает.

Он слушает.

– На чёрном рынке, – продолжаю твёрдо, – такие прогулки раздают минутами.

Я кручу шар между пальцев.

– «Десять минут ощущения, что ты кому-то нужен», «Пятнадцать минут разговора без крика».

Я знала людей, которые брали на себя кредиты, чтобы купить себе час тишины, где никто не требует денег и не спрашивает, почему ты вообще родился.

В зале становится совершенно глухо.

Я знаю, что сказала лишнее.

Я часто говорю не то – это побочный эффект честности.

– Разница, – наконец произносит Адриан, – в том, что в нашей системе человек знает, что это запись.

Он опирается ладонями о стол.

– На чёрном рынке чаще всего продают это как «настоящий опыт». Без маркировки. Без предупреждения.

– А вашим клиентам всегда честно говорят, что сцены в их головах смонтированы? – спрашиваю с едва сдерживаемым раздражением. – Или вы тоже предпочитаете, чтобы им казалось, будто так было всегда?

На секунду его лицо становится каким-то слишком взрослым.

– Мы маркируем каждую интервенцию, – говорит он. – В системном профиле. У любого есть право запросить полный отчёт.

Смотрит на меня внимательно.

– Вопрос в том, хотят ли они его читать.

Я почти вижу перед собой такие отчёты: сухие строчки, проценты, графики.

И человека, который смотрит на них и не узнаёт себя.

– Ладно, – вмешивается Вера Сергеевна, очевидно чувствуя, что лекция медленно превращается в спор двух людей. – На сегодня достаточно обсуждений.

Она переводит тему обратно в методики.

– Практическую часть продолжим завтра.

После занятия аудитория начинает рассасываться по коридорам.

Я чувствую себя так, будто меня провели через стиральную машину на режиме «выжимка».

Браслет греет запястье, значит, внутренний мониторинг доволен, я всё ещё официально «стабильна».

– Ты опять устроила шоу, – тут же влезает Лея. – Тебе надо начать брать плату за вход.

– Я просто задавала вопросы, – шепчу едва слышно.

– В этом и проблема, – вздыхает она. – В мире, где люди привыкли подписывать согласие, не читая, тот, кто это делает, всегда выглядит подозрительно.

Я собираюсь выйти в коридор, но меня останавливает голос:

– Варвара.

Я оборачиваюсь.

Адриан стоит у стола, собирая бумаги.

Не спешит.

Ждёт, пока остальные пройдут.

Когда зал почти пустеет, он поднимается по ступенькам ко мне.

Рядом с ним становится ясно, что разница между экраном и живым человеком всё-таки есть.

На панелях он был чуть холоднее, отфотошопленнее что ли.

Здесь же живые морщинки у глаз, лёгкая усталость.

И что-то ещё, что я не могу сразу назвать. Тень на краю взгляда.

– У вас впечатляющий опыт, – говорит он мягко. – Для человека, который до этого учился не в академии, а на рынках Низины.

– Спасибо, – отвечаю. – У нас там тоже есть свои преподаватели.

Поднимаю подбородок.

– Они берут не деньгами, а процентом от памяти.

Это правда.

В Низине учиться чему-то серьёзному можно было у «старших»: у тех, кто умел чинить носители, взламывать браслеты, обходить городской мониторинг.

Цена была разная.

Порой просто помочь «на деле».

Иногда отдать им право на пару своих воспоминаний, чтобы они могли продать их дальше.

– Я знаю, – неожиданно замечает Адриан. – Я читал отчёты по неофициальным школам резонаторов.

Лёгкая улыбка проскальзывает во взгляде.

– Именно поэтому часть вас сейчас здесь, а не под лестницами складов.

Я улыбаюсь.

Не от удовольствия, а от того, как красиво он всё формулирует.

– Вы нас прям спасаете, – говорю. – Спускаетесь в наши подворотни и вылавливаете самых талантливых. А потом продаёте нас как «социальный успех»?

– Я не продаю вас, – спокойно отвечает он. – Я пытаюсь сделать так, чтобы ваши способности перестали вас же разрушать.

– Получается? – спрашиваю неожиданно. – В истории проекта «Контур», например, получилось?

Он замирает.

Совсем на секунду.

Но я вижу, как напряглась линия челюсти.

– Откуда вы… – он обрывает себя на полуслове.

Делает вдох.

– В архиве не так много людей имеют доступ к этому названию.

– Вы второй за неделю, кто мне об этом говорит, – отвечаю прямо. – Вы с Верой Сергеевной прекрасно сработали в дуэте.

Его взгляд становится холоднее.

– Проект «Контур» закрыт, – заявляет он уверенно. – И не обсуждается с студентами первого курса.

Переводит взгляд на мой браслет.

– Особенно с теми, кто ещё не прошёл полную стабилизацию.

– Иначе говоря, вы снова решаете за меня, что мне «рано»? – уточняю. – В этом смысл «ответственной работы с памятью»?

Мне хочется шипеть, но голос звучит почти спокойно.

Это пугает больше.

– Иногда да, – растерянно отвечает он. – Есть вещи, к которым вы не готовы.

Добавляет через несколько секунд уже совершенно уверенно.

– И это не о том, что вы из Низины. Это о том, что вы… слишком вовлечены.

Я смеюсь.

– Прекрасно, – замечаю с иронией. – Значит, чтобы жить спокойно, нужно быть не вовлечённым. Не помнить, не задавать лишних вопросов.

Кидаю взгляд на эмблему над его головой.

– Как чистый лист под новым текстом.

На мгновение в его глазах мелькает что-то, похожее на злость.

Не на меня. На сравнение.

– Палимпсест – это не чистый лист, – произносит он медленно. – Это лист, где старый текст по-прежнему существует.

Он делает шаг ближе.

– Вы думаете, я этого не знаю?

Белая комната вспыхивает внутри слишком ярко.

Мальчик, тянущий руку к панели.

Сжатые губы.

То же самое движение плеч.

Я вдруг почти уверена: это был он.

И что он тоже что-то помнит.

Или, по крайней мере, чувствует, что внутри есть слой, который никто не перечитал до конца.

– Если вы не хотите, чтобы ваши старые слои увидели другие, – аккуратно добавляю, – не стоит подходить так близко.

Эта фраза вырывается сама.

Слишком честная.

Чересчур опасная.

Он замолкает.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Два человека, которые не до конца помнят, что с ними сделали.

И слишком хорошо понимают, что пойти дальше будет стоить дорого.

– Вы высоко резонируете, Варвара, – произносит он наконец. – И любите рисковать.

Кивает на мой браслет.

– Любое несанкционированное проникновение в архивные сегменты будет зафиксировано. Я не смогу закрывать глаза бесконечно.

– А вы уже закрывали? – спрашиваю тут же.

Он снова делает ту самую микросекундную паузу.

Весь его вид говорит: «Сказал лишнее».

– Считайте это предупреждением, – подытоживает он, разворачиваясь. – Я буду вашим наставником по резонансу.

Смотрит через плечо.

– А не вашим врагом. Если вы дадите мне такую возможность.

Он уходит из аудитории, даже не посмотрев, заметил ли кто-то этот разговор.

Я остаюсь стоять посреди ряда. Руки дрожат.

Не от страха, от какого-то странного смешения ненависти, интереса и узнавания.

– Ну, – выдыхает Лея. – Поздравляю. Ты только что поспорила с лицом корпорации и получила его в личные кураторы.

Она на что-то отвлекается.

– И? – спрашиваю я осторожно.

– И это либо худшее, либо лучшее, что могло с тобой здесь случиться, – наконец возвращается она. – Но в любом случае самое интересное.

По дороге в общежитие я автоматически считываю стенды, как в Низине когда-то считывала объявления:

там про отключение воды, здесь про закрытие доступа к тем или иным блокам памяти.

«НОВЫЙ ТАРИФ «ТИХИЙ ДВОР»:

ПАКЕТ КОРРЕКЦИИ ШУМА ВОСПОМИНАНИЙ ДЛЯ ЗОН С ПОВЫШЕННОЙ ТРАВМОЙ.

ПОЛНЫЙ СПЕКТР УСЛУГ ЧЕРЕЗ ОФИЦИАЛЬНЫХ ПАРТНЁРОВ «ПАЛИМПСЕСТА»»

«ГОДОВАЯ ПОДПИСКА «ЧИСТЫЙ СОН»:

10 СЕАНСОВ МЯГКОЙ КОРРЕКЦИИ НОЧНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ.

ВОЗМОЖНОСТЬ ОФОРМЛЕНИЯ КРЕДИТА»

Кредит на сны.

Отличная инвестиция.

В Низине тоже были кредиты.

Только не банковские, человеческие.

Ты помогал соседу спрятать нелегальный аппарат, он был должен тебе «два спокойных вечера» на будущее.

Ты хранил у себя чужой шар, пока за ним шли проверяющие, тебе обещали «один хороший день», когда дела пойдут лучше.

Эти долги не всегда отдавали.

Иногда человек исчезал: в колонии, в программе коррекции, просто из города.

Тогда его обещания превращались не просто в долг, а в дыру. Не метафорическую, а вполне осязаемую, где-то под рёбрами. Такая дыра тянет изнутри, как сквозняк в квартире, где окно не закрывается до конца: вроде живёшь, ешь, смеёшься, а всё равно постоянно мёрзнешь. С этой пустотой не идут к врачу и не пишут заявление в полицию. С этой пустотой в Низине идут туда, где за углом стоит подпольная палатка с тканевой дверью и мигающей лампочкой под потолком. Внутри пахнет горелой проводкой и сладким сиропом, на раскладном столе лотки с дешёвыми шарами: «первый поцелуй», «удачное собеседование», «день, когда тебя слушают до конца». Ты суёшь деньги, тебя пропускают за занавеску, ты на десять минут проваливаешься в чужое маленькое счастье и дыра действительно затягивается. Но это заплатка из чужой ткани. Она держится до первого удара реальности, а потом край отходит, и внутри становится пусто ещё больше, чем было. И тогда человек либо ищет следующую палатку с лампочкой, либо впервые начинает думать, что, может быть, дело не в том, каких шаров не хватает, а в том, что у него отбирали свои.

– Видишь, – замечает Лея. – Здесь это всё узаконили. Твои «два спокойных вечера» теперь записывают в контракт и продают с процентами.

– У нас в Низине всё тоже записывали, – напоминаю устало. – Только не на бумаге, а в памяти. И тоже с процентами.

Я вспоминаю старика с нашего двора, у которого была потрёпанная тетрадь, не с цифрами, а с именами.

Каждый раз, если кто-то приходил к нему за помощью, он просил рассказать один счастливый момент своей жизни. Запоминал. Иногда записывал на дешёвый шар.

Говорили, что к концу своей жизни он почти не помнил, кто он сам, но мог по голосу назвать чужую радость.

В системе «Палимпсеста» его бы назвали «неконтролируемый резонатор с деформированной идентичностью».

У нас его называли просто по имени.

И иногда ещё – «дед, у которого можно взять надежду в долг».

Вечером в комнате я достаю планшет и открываю учебный модуль по истории корпорации.

«Палимпсест» начинался со старой лаборатории, где группа энтузиастов пыталась «сделать так, чтобы война не повторялась в головах тех, кто её пережил».

Потом появилась первая городская программа: маленький центр психологической помощи, где резонаторы помогали ветеранам.

Потом пошли контракты.

Сначала с частными клиниками.

Потом с городом.

Когда катастроф стало слишком много – техногенных, климатических, социальных – город решил, что проще поручить кому-то отвечать за коллективную память.

Так лаборатория превратилась в корпорацию.

«Мы не переписываем историю, мы переписываем боль», – сказано в манифесте на первой странице.

Красиво написано.

Слишком изящно.

– Смотри параграф ниже, – советует Лея. – Про «общественную стабильность».

Ниже:

«Коррекция индивидуальной памяти – это инструмент сохранения общественной стабильности. Людям легче жить, когда прошлое не разрывает настоящее.

Город меньше боится, когда его раны обработаны».

На картинке снова Адриан.

Стоит на фоне города, улыбается чуть мягче, чем на рекламных панелях, и держит в руках шар. Внутри отражение зданий, мостов, людей.

У текста подпись:

«Мы храним не только ваши истории. Мы сохраняем город».

– Тебя не раздражает, что он хорошо получился на этой фотографии? – спрашивает Лея внезапно. – Меня лично нервирует.

– Меня больше беспокоит, что он знает про «Контур», – отмечаю задумчиво. – И делает вид, что это всего лишь старая ошибка.

Планшет мигнул уведомлением:

ЗАВТРА:

ИНДИВИДУАЛЬНАЯ СЕССИЯ РЕЗОНАНСА

НАСТАВНИК: АДРИАН МОР

ВРЕМЯ: 16:00

МЕСТО: ЛАБОРАТОРИЯ R-1

– Ну вот, – вздыхает Лея. – Вселенная решила, что вам мало публичных споров. Будете продолжать наедине.

Я закрываю глаза на секунду. Представляю снова белую комнату. Тот момент, когда мальчик коснулся панели.

Вспышку.

И вдруг думаю:

если мы оба результат того же эксперимента,

значит, ни он, ни я не совсем принадлежим «Палимпсесту».

Мы как раз тот слой текста, который так и не подчистили до конца.

– Ладно, – говорю раздражённо. – Посмотрим, как он работает с памятью без камер.

– И послушаем, как он врет, когда не стоит под своим логотипом, – добавляет Лея.

Смотрю в окно. Низина далеко, но огни нижних террас всё равно видно, как строки, написанные внизу страницы.

Верхние слои города могут сколько угодно переписывать себя.

Но пока там, внизу, кто-то помнит старый текст, «Палимпсест» так и остаётся тем, чем он был с самого начала: способом спрятать боль, которую всё равно когда-нибудь придётся прочитать.