Читать книгу Низина и Башня - Антон Абрамов - Страница 6

Если бы стены Академии могли говорить, они бы шептали одно и то же: «Здесь ничего лишнего».

Здесь нет запаха жареной рыбы, который въедается в одежду. Нет криков с рынка, нет соседских ссор через тонкие стены.

Только ровный свет, озонированный воздух и слишком спокойные люди.

После медблока Мира ведёт нас с Ромой по жёлтой линии.

Та тянется вдоль коридора, делая вид, что знает, куда мы идём лучше, чем мы сами.

– Ваш блок общежития находится в южном крыле, – сообщает буднично Мира. – Вид на море, отдельные комнаты, общая зона отдыха.

Делает паузу, словно дает нам возможность оценить всю щедрость их даров нам. Видимо, мы сейчас же должны рассыпаться в благодарностях за столь невероятный приём.

– И круглосуточная поддержка кураторов.

– «Поддержка» звучит так, будто нас собираются всё время держать за шиворот, – шепчу я.

– Не жалуйся, – откликается Лея в ухе. – Некоторые вообще живут без него.

Рома идёт чуть позади, молчит, но я замечаю, как он озирается: в каждой блестящей поверхности видит, наверное, скрытую камеру. Впрочем, он не так уж неправ.

Коридоры Академии похожи друг на друга: светлые панели, мягкий, приглушённый свет, никаких постеров, никаких граффити. Всё чисто до стерильности.

В Низине чистые стены означали одно из трёх:

Только что покрасили перед проверкой.

Здесь недавно открылась новая лавка и её ещё не успели исписать.

Никто не живёт достаточно долго, чтобы захотеть оставить след.

Здесь чистота другая. Такая, как в дорогом магазине: «смотри, но не трогай».

– Обрати внимание, – говорит Лея. – Камеры в углах модель «Арго-7». У них слепые зоны под самими линзами. Если под ними встать вплотную к стене, тебя видно только наполовину.

Она замолкает на секунду и добавляет:

– Полезно, вдруг когда-нибудь захочешь целоваться в коридоре без свидетелей.

Я чуть не кашляю.

– Спасибо за заботу о моей личной жизни, – бормочу я. – Учитывая, что её сейчас пытаются отредактировать.

Мира оглядывается:

– Вы что-то сказали?

– Нет, – хором отвечаем я и Лея.

Рома косится, как на сумасшедшую: в его ухе, видимо, никакого весёлого хакера нет.

Общежитий в Академии, судя по схеме на стене, несколько:

«Северный блок», «Восточная терраса», «Центральные корпуса».

Нам достался «Южный уступ».

Звучит романтично. Как минимум так романтично, как может звучать слово скала.

На двери блока табличка:

ОБЩЕЖИТИЕ

РЕАБИЛИТАЦИОННЫЕ ГРУППЫ

ДОСТУП ПО РАЗРЕШЕНИЮ КУРАТОРА

– Замечательно, – комментирует Лея. – Тюрьма с видом на море.

Мира прикладывает ладонь к панели. Дверь открывается.

Внутри коридор. Уже не такой парадный, как в главном холле, но всё равно чистый.

Справа и слева двери с номерами. В конце коридора большое окно. За ним действительно море и кусок ночного неба, которое быстро темнеет.

– У каждого отдельная комната, – произносит Мира отвлечённо. – Туалеты и душевые в конце коридора. Общая зона с терминалами и столом на втором уровне.

Она улыбается.

– У нас принято считать, что личное пространство помогает восстановлению.

«Личное пространство» – это слова, которых в Низине не существовало.

У нас было максимум личное одеяло.

– Если вдруг почувствуете себя плохо, физически или психологически, – продолжает Мира, – браслет имеет кнопку экстренного вызова. Не стесняйтесь пользоваться.

– А у вас есть кнопка экстренной отмены? – не удерживаюсь. – На случай, если всё это окажется ошибкой?

Мира спокойно выдерживает мой взгляд.

– Ошибки – это то, с чем мы работаем, – отвечает. – Но не все из них можно отменить.

Кивает на комнату с номером «17».

– Это ваша.

Рома получает «19», рядом через дверь.

Я успеваю обменяться с ним коротким кивком: что-то вроде «держимся».

– Через час будет инструктаж для вашей группы, – напоминает Мира. – Вам придёт уведомление на браслеты.

Она делает шаг назад, оставляя меня у двери.

– Попробуйте немного отдохнуть. Это был непростой день.

Непростой – это ещё мягко сказано.

Когда дверь за ней закрывается, в ухе тут же оживает Лея:

– Ну что, мисс Резонанс, идём смотреть твой новый дворец?

Я прикладываю браслет к панели. Замок щёлкает.

Дверь открывается.

Комната действительно… своя. Не огромная, нет. Кровать у стены, стол у окна, узкий шкаф, полка.

Стены светлые, без пятен и трещин. Безукоризненно чисто. На полу мягкое покрытие, по которому можно ходить босиком и не бояться подцепить грибок и воспоминания предыдущих жильцов.

– Боже, она… такая пустая, – выдыхаю я.

– Пустая, значит твоя, – философствует Лея. – Заполнять будешь сама.

Пауза в эфире, всё таки наша сеть прорывается сюда с трудом.

– Только, пожалуйста, не наклейки с котиками, а то я отключу видеопоток из принципа.

Я подхожу к окну.

Настоящий вид на море.

Скала круто обрывается вниз. Где-то там, внизу, тёмная вода перекатывается о камни. Дальше ровная линия, где море сливается с небом.

Если прищуриться, на горизонте можно различить огни города: цепочка террас, подсвеченные мосты, знакомые неоновые вывески над Низиной.

Они выглядят так далеко, как будто принадлежат не моей жизни, а чьей-то записанной на шаре.

Я протягиваю руку к стеклу и упираюсь ладонью.

– Смотри, – шепчу. – Низина снизу, а я сверху.

На секунду кружится голова.

– Это вообще законно?

– Пока не проверяли, – отвечает Лея. – Но можешь считать, что ты временно в ранге экспериментального объекта.

Задумывается о чём-то и тут же возвращается со свежей идеей:

– Слушай, этот вид – идеальный материал для промо-ролика «Академия: от низины до вершины». Тебе надо только улыбнуться и сказать что-нибудь вдохновляющее.

– Например: «Добро пожаловать туда, где решат, что вам помнить?» – предлагаю тут же.

– Тише, – одёргивает Лея. – А то тебя назначат ответственным за слоганы.

Я отрываюсь от окна.

В комнате неожиданно тихо. Даже слишком и это ужасно непривычно.

В Низине тишина была роскошью. Здесь —это стандарт. И от этого становится как-то не по себе.

На столе лежит аккуратный конверт. Я открываю.

Внутри тонкий планшет и пластиковая карточка с логотипом Академии.

ВАРВАРА КОТОВА

ГРУППА: А-РЕА-17

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: ОГРАНИЧЕННЫЙ

Планшет оживает, стоит мне коснуться экрана браслетом.

На дисплее появляется расписание:

• 07:30 – общий подъём

• 08:00 – завтрак (столовая блока «Южный уступ»)

• 09:00 – вводная лекция «Основы безопасного резонанса»

(ауд. С-3)

• 11:00 – встреча группы А–Реа–17 с куратором (класс Р–2)

• 14:00 – базовый курс «Архитектура памяти города»

• …

– Ну вот, – шепчет Лея. – Добро пожаловать в расписание. Твою жизнь официально перевели в формат таблицы.

– Зато больше не нужно думать, что делать утром, – отвечаю осторожно. – Система уже подумала за меня.

– Тебе идёт сарказм, – замечает она. – Держи его поближе, пригодится.

Я кидаю планшет на кровать и падаю рядом. Матрас прогибается мягко, не скрипит.

В Низине матрасы либо скрипели, либо молчали под тобой, как старые секреты.

Этот вообще новый. Когда у меня было такое последний раз. Постойте, дайте вспомнить. Ах, да, конечно, никогда.

Я закидываю руки за голову и смотрю в потолок. Ни пятен, ни трещин. Только маленький круглый диффузор вентиляции.

– Странно, да? – говорю задумчиво. – Когда у тебя в комнате наконец-то нет ничего, что надо чинить, обнаруживается, что чинить надо себя.

– Это они так думают, – отвечает Лея, не задумываясь. – А я считаю, что чинить надо их систему.

– Амбициозно, – хмыкаю.

– Низина всегда амбициознее, чем кажется, – напоминает она с гордостью. – Просто нас редко спрашивают.

Уведомление на браслете вспыхивает, когда я уже почти проваливаюсь в дремоту:

ИНСТРУКТАЖ ДЛЯ ГРУППЫ А-РЕА-17

ВРЕМЯ: 19:00

МЕСТО: КЛАСС Р-2 (УРОВЕНЬ -1)

СЛЕДУЙТЕ ПО ЖЁЛТОЙ РАЗМЕТКЕ

– Вставай, – вздыхает Лея. – Время познакомиться с остальными счастливыми обладателями программ реабилитации.

– Может, без меня? – спрашиваю я потолок.

– Ты уже подписала договор с дьяволом, – напоминает она. – А он любит пунктуальность.

Я поднимаюсь, быстро умываюсь в маленькой раковине у двери. Вода здесь не ржавая, а прозрачная. Пахнет, как вода должна пахнуть… ничем.

На секунду мне становится почти обидно за Низину.

Мы десятилетиями пили ржавчину, а здесь это выглядело как дефект системы, который давно исправили.

В зеркало смотрит девочка с усталыми глазами и крепко сжатым ртом.

Я пробую улыбнуться, не широко, не театрально, а так, по-настоящему. Получается криво, но терпимо.

– Нормально, – оценивает Лея. – На тройку с плюсом. Завтра доведём до твёрдой четвёрки.

Класс Р-2 находится на уровне минус один. В лифте вместе со мной едут ещё двое. Оба в таких же браслетах.

Один парень постарше, лет девятнадцати, с коротко стрижеными волосами и татуировкой на шее, выглядывающей из-под воротника: чёрная полоса, перечёркнутая поперёк.

В Низине такие полосы рисовали на заборах, чтобы обозначить: «вход только для своих».

Девушка рядом почти моя ровесница, с ярко накрашенными глазами и серьгой в носу. Одежда аккуратная, но взгляд такой, будто она готова вцепиться зубами в любого, кто назовёт её «проблемной».

Они тоже оценивают меня, считывая: откуда, кто, свой ли.

– Низина-3, – сообщаю, словно представляюсь на собрании анонимных зависимых.

Парень кивает:

– Низина-2.

Кивает на себя.

– Артём.

Девушка пожимает плечами:

– Средняя терраса, сектор «Орбита», – произносит так, будто это приговор. – Но не волнуйтесь, я испорчена не меньше, чем вы.

В глазах мелькает искорка теплоты.

– Зоя.

Лифт звенит, двери открываются.

– Смотри-ка, – шепчет Лея. – У вас тут целый социальный эксперимент: микс из низинных и недоделанных благополучных.

– Это чтобы было с чем сравнивать, – замечаю глухо. – Любой хороший эксперимент нуждается в контрольной группе.

Класс Р-2 – небольшое помещение с кругом стульев и панорамным экраном на одной стене, который сейчас выключен.

На стульях уже сидят: Рома (тот самый мальчишка-антенна), ещё одна девочка, очень тихая, с зажатой в руках книжкой, и… мужчина.

Не в костюме, не в форме. Просто в тёмной рубашке, без пиджака.

Лет тридцати пяти, может, чуть больше. Волосы коротко подстрижены, на переносице лёгкая складка, как у людей, которые часто жмурятся на солнце.

– Это наверняка ваш групповой куратор, – подсказывает Лея. – Делаю ставку, что он будет пытаться быть «понимающим взрослым».

Мужчина поднимается.

– Добрый вечер, – говорит. Голос низкий, но мягкий. – Я Кирилл Сергеевич. Можете звать меня просто Кирилл.

Улыбается приветливо.

– Я буду сопровождать вашу группу, пока вы будете осваиваться в Академии. Не только как куратор, но и как человек, которому вы можете жаловаться на местный кофе.

– Вы заранее признаёте наличие проблем в системе, – подаёт голос Зоя. – Это похвально.

Кирилл смеётся:

– В первую очередь признаю наличие проблем с кофе, – признаётся весело. – С остальным будем разбираться по ходу. Садитесь.

Мы занимаем свободные стулья.

Круг замыкается.

– Итак, – Кирилл обводит нас взглядом, – вы все группа А-Реа-17.

Пишет на доске: «А-Реа-17» и под ней – «Низина», «Средняя терраса», «…».

– Это значит, вы пришли сюда разными дорогами, но вас объединяет одно: город считает, что с вашей памятью нужно поработать.

– А вы как считаете? – спрашивает Рома. Голос у него тихий, но цепкий.

– Я считаю, – отвечает Кирилл, – что с памятью нужно работать всем. Просто не все это официально признают.

Он садится обратно.

– Но давайте начнём не с города, а с вас. Я попрошу каждого сказать своё имя, откуда вы и что вы думаете о слове «реабилитация». Можно честно, можно с сарказмом. Здесь это допустимо.

– Хорошо, – шепчет Лея в ухе. – Сейчас будет кружок доверия. Дыши, Вара. Не обязательно сразу рассказывать им про белую комнату.

Первой говорит тихая девочка с книжкой.

– Я Алла, – шепчет она. – Верхний круг, сектор «Сады».

Все слегка удивляются: Верхний круг – это уже почти сказка.

– Меня сюда направили после… – она запинается. – После того, как я перестала различать, какие воспоминания настоящие, а какие записанные.

Пожимает плечами.

– «Реабилитация» для меня – это шанс снова что-то понимать.

Зоя:

– Зоя, Средняя терраса, «Орбита», – говорит уже увереннее. – Считается, что я слишком агрессивно реагирую на попытки взрослых переписывать мою жизнь.

Улыбается с вызовом.

– «Реабилитация» – это когда тебя берут за шкирку и говорят: «давай мы научим тебя злиться правильно».

Рома:

– Рома, Низина-1, – коротко бросает. – Складские рейды, чёрный рынок, стандартный набор.

Смотрит на пол.

– «Реабилитация» – это когда тебя пытаются поставить на полку обратно.

Артём:

– Низина-2. Артём, – чешет затылок. – У меня была маленькая мастерская по «подлатке» носителей.

Задумывается глубоко, видимо, подбирает слова, как выдать идеальное определение.

– «Реабилитация» – это когда вместо того, чтобы признать, что без нас ваш бизнес развалится, вас зовут в гости через задний вход и говорят: «теперь работай по правилам».

Мы смеёмся. Даже Алла улыбается.

Кирилл кивает, записывая пару слов рядом с именами: «понимать», «злиться», «полка», «правила».

– Варвара? – поднимает он на меня глаза.

На секунду воздух становится плотнее.

Внутри поднимаются слова, которые лучше бы не поднимались: склад, шар Б-19, белая комната, кнопка «стереть».

Я делаю вдох.

– Вара, Низина-3, – рассказываю бодро. – Контрабанда памяти.

Поворачиваю браслет, чтобы все видели.

– У меня высокий резонанс и низкая терпимость к тому, когда за меня решают, что мне помнить.

Несколько смешков.

– «Реабилитация» для меня – это пока что раздражающее слово в расписании, – добавляю. – Посмотрим, что вы под ним понимаете.

Кирилл смотрит внимательнее, чем остальные.

– Честно, – начинает осторожно. – Мне нравится.

На доске рядом с моим именем появляется: «решать самой».

– Хорошо, – подводит он итог. – Раз уж мы начали с честности, давайте её и сохраним.

Он проходит взглядом по списку.

– Я здесь не для того, чтобы сделать из вас «удобных граждан». Моя задача в том, что вы должны выйти отсюда целыми. Насколько это возможно.

– А насколько это как? – уточняет Зоя. – В процентах.

– Не знаю, – отвечает он честно. – Это и есть эксперимент. Но одно я обещаю: здесь вы имеете право говорить, если что-то кажется вам неправильным.

Кивает на браслеты.

– Не только кнопке.

Я ловлю себя на том, что чуть расслабляюсь.

– Звучит почти благородно, – шепчет Лея. – Опасный тип. Если взрослый говорит честно, это всегда подозрительно.

– У нас цельная семья параноиков, – отвечаю я себе мысленно.

Инструктаж длится недолго.

Кирилл рассказывает о режиме дня, о том, что реабилитационные группы первые месяцы не допускают к самостоятельной работе с тяжёлыми носителями, что у нас будут общие занятия с «синей» линией – обычными студентами, и отдельные со своими психологами.

– Вы не заключённые, – подчёркивает он. – Но и не совсем свободные.

Вздыхает.

– Впрочем, свобода всегда было понятием относительным даже на верхних террасах.

– Философ, – констатирует Лея. – Осторожно, может начать цитировать что-нибудь умное вместо того, чтобы давать инструкции.

В конце Кирилл раздаёт каждому маленькую бумажку.

– Это неофициальная часть, – сообщает он. – Здесь мой личный канал связи. Если кто-то из вас решит, что наставник или врач нарушает ваши границы, вы можете написать мне напрямую.

Добавляет, глядя на нас:

– Да, я понимаю, что говорю это людям, которые умеют обходить любые протоколы. Но всё же прошу, сначала попробуйте честный путь.

– А потом уже взламывать? – уточняет Артём.

– Надеюсь, до «потом» не дойдёт, – улыбается Кирилл.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, уже совсем темно.

Город внизу превратился в россыпь огней.

Низина светится отдельными пятнами там, где кто-то включил вывеску, не побоявшись, что в очередной раз выбьет пробки.

Свет от реклам «Палимпсеста» отражается в воде, как чужая память в стекле.

– Ну как, – спрашивает Лея. – Нравится твой новый зоопарк?

– Он скорее лаборатория, – отвечаю задумчиво. – Только непонятно, кто тут подопытные: мы или они.

Я сажусь на подоконник, поджав ноги.

Комната кажется слишком просторной. Места чересчур много, стены сверх меры новые.

Я мысленно рисую поверх них пятна сырости, старые плакаты, соседскую одежду, развешанную на верёвке.

Только чтобы не забыть, как выглядит настоящая жизнь.

– Вара, – тихо произносит Лея. – Я тут пока ты ходила, полазила по их внутренней сети.

– И? – сердце невольно ускоряется.

– И у них есть отдельный закрытый сегмент, – отвечает она. – Для проектов работы с Низиной.

Слышу как быстро бегают по клавиатуре её пальцы, открывая нужное окно.

– Название папки: «Пилотная программа КОНТУР. Дети-резонаторы».

У меня мгновенно холодеют пальцы.

Белая комната.

Серая рубашка.

Мальчик, тянущий руку к панели.

– Не лезь туда, – автоматически прошу. – Пока.

– Я и не рвусь, – бурчит Лея. – Там защита, как на казённых счетах. Я только отметила координаты. Это как маяк.

Слышу скрытое волнение в голосе.

– Но, Вара… Они не просто так забирают резонаторов из Низины. У них это давно в привычке.

– Знаю, – шепчу. – Я это уже видела.

Поднимаю глаза на море.

– Уверена, я когда-то была их экспериментом. Вопрос в том, кем я буду теперь.

Снизу, из Низины, доносится слабое эхо музыки, кто-то включил колонку на весь двор.

Звук поднимается вверх по стенам, цепляется за уступы, долетает до моего окна.

Между мной и этим двором сотни метров воздуха, кирпича и воды.

Но это всё равно мой звук.

– Низина, – говорю я. – Ты со мной?

Лея фыркает:

– Мы, конечно. Мы не такие, как этот город. Своих не стираем.

Я прижимаю лоб к холодному стеклу.

Комната над пропастью всё же не самое плохое место, чтобы начать войну за своё прошлое.

Главное не дать им убедить меня, что оно им принадлежит.