Читать книгу Низина и Башня - Антон Абрамов - Страница 9

У города есть своя хронология: «до Палимпсеста» и «после».

До – это старые истории Низины, которые пересказывают шёпотом на лавках и во дворах:

про то, как когда-то люди сами разбирались со своими кошмарами: водкой, драками, молитвами и редкими походами к бесплатному психологу на другом конце канала.

После – это рекламные ролики, графики на стенах Академии и городские тарифы:

«Базовая коррекция»,

«Расширенная коррекция»,

«Стабилизация».

Издалека кажется, что жизнь стала аккуратнее.

С близкого расстояния видно, что внимательнее стали только документы.

До обеда день идёт по расписанию: лекция, тренажёр, короткий разговор с Кириллом о том, что «эмоции – это не враги, а сигналы» (я вежливо киваю, но внутри думаю, что у некоторых эмоций явно есть ножи), повторение протокола «как не утонуть в чужой памяти».

Всё это лишь фон важного события дня.

Главное висит в уведомлении, как приговор с точным временем исполнения:

16:00

ЛИЧНАЯ СЕССИЯ РЕЗОНАНСА

НАСТАВНИК: АДРИАН МОР

ЛАБОРАТОРИЯ R-1

R как «risk».

Или как «резонанс».

Может быть, как «рычаг», тот самый, которым можно вывернуть из тебя всё, что спрятано глубже, чем ты сам знаешь.

– Я всё ещё считаю, что они могли бы назвать её как-нибудь менее зловеще, – комментирует Лея. – «Лаборатория R-1» звучит как бункер, где тестируют оружие.

– С другой стороны, – отмечаю я, – это честно.

Если бы её назвали «Комната доверительного диалога», было бы гораздо страшнее.

Она хмыкает.

– Напоминаю план, – сообщает настойчиво. – Ты заходишь туда, ведёшь себя прилично, но внимательно, ничего им не даришь добровольно и, самое главное, не пытаешься доказать, что ты сильнее техники. У нас уже была одна белая комната, помнишь?

Ещё как.

Я теперь, кажется, никогда ничего не забуду.

Лаборатория R-1 находится не там же, где обычные тренажёры.

К ней ведёт отдельный коридор, более узкий, чем основной, с редкими дверями без табличек. Только маленькие цифры сбоку, как коды, а не номера.

По пути попадаются панели с предупреждениями:

ДОПУСК К УРОВНЮ R

ТОЛЬКО ПО ИМЕННОМУ РЕШЕНИЮ КУРАТОРОВ

И ещё:

ВО ВРЕМЯ СЕССИИ ВОЗМОЖНО ВРЕМЕННОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ СВЯЗИ

ЭТО СДЕЛАНО ДЛЯ ВАШЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ

– Прекрасно, – бормочет Лея. – Другими словами, меня официально выгоняют из твоей головы.

– Из моей головы тебя никто не выгонит, – отвечаю. – А вот из браслета легко.

Чувствую, как серёжка в ухе слегка нагревается.

Это значит, что она уже пробует залезть в местную сеть, тестирует защиту.

– R-уровень – это отдельный контур, – ворчит она. – Здесь то ли глушат, то ли шифруют всё поверх того, что у меня уже есть.

Посторонний шум, словно кто-то обрезал провода.

– Вара, как только зайдёшь внутрь, связь может оборваться. Не пугайся. Это не значит, что я тебя бросила.

– Ты забыла?) Я не из тех, кто пугается тишины, – отвечаю чересчур весело, видимо, всё же храбрюсь. – Я та, кто её слушает.

Перед дверью R-1 ещё одна панель.

На ней эмблема «Палимпсеста», но другая, отличается от тех, что в коридорах: слои текста не просто наложены, а как будто выцарапаны друг через друга, образуя густую, почти чёрную середину.

Я прикладываю браслет. Замок коротко щёлкает. Свет на панели меняет цвет.

В тот же момент Лея в ухе будто отдаляется.

Её голос превращается в шорох, а потом и вовсе пропадает, словно кто-то закрыл громкую дверь между нами.

– …ара…

– Лей?

Тишина.

ВНЕШНИЕ КАНАЛЫ: ВРЕМЕННО ОТКЛЮЧЕНЫ

РЕЖИМ: ЗАЩИЩЁННАЯ СЕССИЯ

– Ладно, – шепчу я. – Похоже, сегодня без хорового сопровождения.

Дверь открывается.

Лаборатория R-1 совсем не похожа на те комнаты, где нам показывали «безопасные» паттерны.

Здесь меньше белого. Больше металла и мягких, тёмных поверхностей, поглощающих звук.

Помещение разделено на две части:

Центральная зона: кресло резонатора и окружение техники.

Небольшая ниша с прозрачным столом и двумя стульями, видимо, для разговоров до и после.

Стены слегка мерцают, как будто в них встроены слои экранов.

Никаких окон. Только вытянутый горизонтальный световой «стеклянный глаз» под потолком.

– Добро пожаловать, – говорит знакомый голос.

Адриан стоит у панели, в локальном освещении.

На нём не парадная рубашка, как на лекции, а простая тёмная футболка и лёгкий пиджак.

В руках планшет, а не микрофон.

Без сцены и эмблемы над головой он выглядит иначе.

Не менее собранным, просто… живее.

– Система только что отключила мне половину мира, – заявляю вместо приветствия. – У вас это называется заботой?

– У нас это именуют «закрытым контуром», – отвечает он спокойно. – Внешние каналы в таких сессиях лишний риск. Для тебя и для нас.

Я оглядываюсь.

– Впечатляет, – признаю. – Никогда ещё не заходила в комнату, где всё сделано, чтобы я была максимально один на один с собой.

– Ты не одна, – замечает он. – Здесь есть я.

– Это облегчает работу только вам, – тут же парирую.

Уголки его рта чуть дёргаются. Эта неидеальность делает его резко менее похожим на голограмму из рекламы.

– Садись, – кивает он в сторону кресла. – Сначала поговорим, потом решим, сколько практики ты потянешь.

Я подхожу к креслу.

Оно выглядит как что-то среднее между шезлонгом и медицинской капсулой: мягкие подлокотники, регулируемый наклон спинки, крепления для кистей пока откинуты, но факт их существования уже много говорит о доверии.

– Вы обычно пристёгиваете студентов? – спрашиваю, присаживаясь на край. – Или это только для особенно буйных?

– Пристёгиваем тех, кто может навредить себе, – отвечает он честно. – С этим креслом уже падали.

– И кто-нибудь вылетал в окно? – уточняю.

– Здесь нет окон, – напоминает он. – Это безопасная комната.

Безопасная.

Слово, которое в этом здании звучит чаще, чем имя любого бога.

Я устраиваюсь поудобнее, откидываюсь на спинку.

Кресло подстраивается под тело, поднимает чуть ноги, поддерживает шею.

Адриан садится напротив, за прозрачный стол.

Планшет лежит между нами, как ещё один участник разговора.

– Итак, – переходит он к сути. – Ты уже знаешь базу: что такое резонанс, какие бывают уровни, зачем нужны протоколы.

Смотрит на меня внимательно, словно пытается подобрать слова.

– Давай теперь поговорим не как на лекции, а как в… мастерской.

– Мастерской? – уточняю игриво, возможно, это всё становится даже интересно. – Это вы сейчас пытаетесь выглядеть менее страшно?

– Попробуй представить, – продолжает он, не замечая мои выпады, – что твоя способность – это не штраф и не приговор, а инструмент.

Он чуть наклоняется.

– Вопрос в том, кто им пользуется и по чьим чертежам.

Слово «чертежи» в этом контексте звучит слишком знакомо.

Я знаю, что значит, когда кто-то рисует план твоей жизни вместо тебя.

– Пока что я вижу только один чертёж, – замечаю уже серьёзно. – «Сделать Варвару Котову управляемым резонатором с высокой коммерческой отдачей». Он у вас, наверное, в первом разделе.

– В третьем, если точнее, – неожиданно отвечает он. – В первом – «не дать Варваре Котовой сгореть раньше времени».

На несколько секунд мы оба умолкаем, дав шанс мозгу переварить всё сказанное.

– И да, коммерческая отдача тоже там есть. Мы не живём в утопии.

Я усмехаюсь, выпуская напряжение.

По крайней мере, он не притворяется альтруистом.

– Смотри, – он разворачивает ко мне планшет.

На экране схема. Не такая подробная, как у Веры, но достаточно ясная: несколько концентрических кругов, от центра тянутся линии.

В центре – «ЯДРО ЛИЧНОЙ ПАМЯТИ».

Дальше – «ОПОРНЫЕ СОБЫТИЯ»,

«ФОНОВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ»,

«ШУМ».

– Мы условно делим память на слои, – объясняет Адриан. – Ядро, где хранятся самые определяющие моменты. Внешние круги – то, что можно относительно безболезненно приглушать: повторяющиеся сцены, бытовые фоны, лишний шум.

– «Лишний шум» – это когда сосед каждое утро включает одну и ту же песню? – уточняю.

– Например, – кивает он. – Но не только.

Лёгкий жест пальцем и линия на схеме меняет цвет.

– Проблема с Низиной в том, что у вас почти нет «лишнего» фона. Большая часть того, что вы пережили, – концентрированный стресс.

Он произносит это уже очень серьёзно. На короткое время можно даже представить себе, что он действительно очень погружен в проблемы того места, откуда я. Вызывает ли это симпатию? Нет, скорее осторожность.

– Когда такие люди попадают к нам, у них ядро и шум перемешаны.

– Иными словами, вы не знаете, что можно резать без последствий, – констатирую твёрдо. – Удивительно, что кто-то умудряется на этом строить бизнес.

– Именно поэтому ты здесь, – спокойно отвечает он. – Чтобы мы не учились на тех, кто придёт после тебя.

Я смотрю на него, поражаясь его безапелляционному тону.

– Замечательно звучит, – говорю холодно. – Я – учебный материал.

– Ты – партнёр, если захочешь, – поправляет он. – Резонатор, который помогает нам понять, как лучше работать с такими случаями. И да, в этом тоже есть наш интерес. Я не буду делать вид, что его нет.

Он правда говорит это честно, без попытки срезать углы. По крайней мере, мне всё больше хочется верить в это.

И от этого становится ещё сложнее.

– У нас ограниченное время, – продолжает Адриан. – Поэтому я предлагаю попробовать простую вещь.

Он вводит код, на панели рядом с креслом загорается мягкий свет.

– Мы зайдём в один нейтральный эпизод, но с повышенной плотностью деталей. Это что-то вроде теста на границы. Я буду вести, ты отвечать. Если в какой-то момент почувствуешь, что тебя тянет глубже, чем нужно, говоришь стоп.

– И вы действительно остановитесь? – уточняю с сомнением в голосе.

– Да, – уверенно подтверждает он. – Потому что если ты сорвёшься в неконтролируемый резонанс, это будет проблема не только твоя, но и моя.

Честность у него сегодня прямо из всех щелей.

– Ладно, – соглашаюсь неохотно. – Покажите свой «нейтральный эпизод».

Он надевает мне на лоб тонкую ленту, на запястье дополнительный датчик.

К креслу подключаются два кабеля, тонкие, почти невесомые, но ощущение, что тебя привязали к системе, всё равно остаётся.

– Закрой глаза, – говорит он. – Дыши ровно.

Наступает та самая пауза, прыжок веры.

– Представь, что ты держишь в руках шар, но это не он. Это дверь. Я открою её, когда буду готов.

Я закрываю глаза.

Свет за веками мягкий.

Шум в комнате глушится.

Остаётся только дыхание – моё и его.

– Скажи, – тихо спрашивает он, – какое для тебя самое нейтральное место в городе?

Не любимое, не ненавистное. Просто… ровное, спокойное, безэмоциональное.

Я думаю.

Низина не знает нейтральных мест.

У нас всё либо опасно, либо ещё не решено.

– Станция старого трамвая, – сообщаю наконец. – На границе Низины и средней террасы.

Немного обдумываю, почему же именно оно.

– Там всегда одинаково. Ни слишком плохо, ни слишком хорошо. Люди переходят из одного мира в другой. И каждый делает вид, что не замечает.

– Хорошо, – отвечает он. – Представь её.

Старая платформа всплывает почти сразу:

полустёртая разметка,

железные столбы с облупившейся краской,

экран, который вечно показывает вчерашнее расписание.

– Держишь картинку? – спрашивает он.

– Да.

– Сейчас я добавлю рядом другую сцену, – добавляет тихо. – Ты почувствуешь, где моя, где твоя. Твоя задача не путать их.

Я чувствую лёгкий толчок, не физический, внутренний.

К платформе, которую я знаю, как свои пальцы, будто приклеивается другая картинка:

чистая остановка на верхней террасе,

прозрачный навес,

информационное табло, которое не врёт,

люди в аккуратной одежде, которым не нужно проверять, остались ли у них в кармане последние кредиты.

Сцена чужая, но я вижу её тоже ясно.

Две остановки, два уровня, два города и всё рядом, как два стекла.

– Где твоя? – спрашивает Адриан.

– Слева, – отвечаю. – Та, где экран всегда врёт.

– Ощущения?

– Шероховатость, – замечаю быстро. – В моей картинке всё… царапается. Столбы, лавка, воздух. В вашей же всё как будто покрыто лаком.

Он тихо смеётся.

– Эмоции? – уточняет.

– Лёгкое раздражение, – признаю. – И к вашей, и к моей. У меня аллергия на рекламную ровность. И на ржавчину тоже.

– Отлично, – реагирует он. – Теперь попробуем сделать шаг.

Я чувствую, как сцены медленно тянутся навстречу друг другу.

Моя платформа становится ближе к его остановке.

Люди с верхней террасы как будто смотрят на тех, кто снизу, через стекло, которое сами же и поставили.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Переход, – заявляю чуть громче, чем хотела бы. – Люди из Низины поднимаются наверх, люди сверху спускаются вниз. Но каждый делает вид, что просто едет по делам.

Я вижу мужчину в рабочей куртке, который делает быстрый глоток из бумажного стакана и выбрасывает его в урну на верхней остановке так, будто всю жизнь пил из таких.

Я наблюдаю девушку в аккуратном пальто, которая держит в кармане ладонь на старом бумажном билете, такой талисман с детства, когда они с мамой стояли ещё на моей, низинной платформе.

Сцены смешиваются, но не сливаются.

Граница ещё держится.

– Где ты сейчас? – спрашивает Адриан.

– Между, – уточняю честно. – Стою так, что одной ногой на своей платформе, другой на вашей. Кстати, не рекомендую повторять. Очень ощущается пропасть.

– Эмоции?

– Нестабильность, – описываю убеждёно. – Как будто пол под ногами не определился, кем быть.

Чувствую, как он слегка корректирует поток, что-то меняет в конфигурации.

Платформы отдаляются друг от друга на шаг.

– Это то, что мы называем «коридором резонанса», – объясняет он. Голос остаётся мягким, но я слышу в нём профессиональную нотку. – Мы создаём промежуточное пространство, в котором ты можешь видеть оба слоя, не проваливаясь в ни один.

Едва слышная пауза в интонации.

– По крайней мере, так должно быть в идеале.

На слове «в идеале» внутри что-то дёргается.

Картинка на секунду сбивается. Моя платформа становится ярче. Оказывается не просто старой, а чёрной.

Я слышу не просто шум трамвая, а вой сирены.

Белый свет прорывается из-под век, как будто кто-то резко открыл двери лаборатории.

Но я понимаю, что это не двери. Это память открыла свои ворота.

Не та, что мы сейчас тренируем, а та, что сидит глубже, как ржавый гвоздь в доске.

Я вижу детей в серых рубашках.

Комнату.

Панель.

И мальчика.

Он стоит у той самой белой стены, только теперь на фоне не лабораторное окно, а чёрный провал.

На секунду сцены накладываются:

мой межостановочный коридор, его детская фигура, сигнал тревоги, и… голос.

Не тот, что звучит сейчас из динамиков, а более высокий, юношеский:

«Если будет больно, просто думай о море».

Я резко вдыхаю, словно воздух испарился в лёгких.

– Стоп, – почти кричу. – Стоп сейчас.

Кресло мягко приподнимает спинку.

Свет возвращается к обычной яркости.

Все дополнительные сигналы гаснут.

Я открываю глаза.

Адриан смотрит на меня внимательно.

На его планшете сплошные графики. На одном из них вспышка, как сердечный приступ.

– Ты рано полезла глубже, – сообщает он. Голос спокойный, но в нём чувствуется напряжение. – Я ещё не трогал ничего, кроме тренировочного коридора.

– Да, это не вы, – выдыхаю я. – Это я.

Грудь тяжёлая, как после забега.

Ладони влажные.

– Ты увидела что-то, – произносит он настороженно. Это не вопрос. – Не из моего коридора.

– А вы? – парирую. – Вы ничего не… услышали?

Он на секунду закрывает глаза, как будто проверяет собственное состояние.

Пальцы чуть сжимаются на краю стола.

– Было ощущение наложения, – признаёт он. – Как будто к нашему эпизоду подмешался другой сигнал. Но я не стал в него заходить.

Устремляет взгляд прямо на меня. На долю секунды показалось, что он хочет сказать больше.

– Твоя реакция была достаточно показательной.

– Это был не сигнал, – заявляю твёрдо. – Это был взлом.

Я не уточняю, кем и чего. И так понятно.

Несколько секунд мы молчим.

Только приборы вокруг тихо шелестят, выравнивая показатели.

– Уровень резонанса выше, чем в твоём файле, – наконец произносит Адриан. – Они занижали.

– Они многое занижали, – отмечаю как факт. – Или вы только сейчас это заметили?

– Раньше я видел только цифры, – едва растеряно произносит он. – Цифры легко не заметить. Сейчас я увидел, как это выглядит вживую.

Он встаёт, подходит ближе, останавливается на расстоянии вытянутой руки.

– Мы сегодня закончим на этом, – добавляет устало. – Дальше идти нельзя. Система уже прислала два предупреждения.

– Модель всегда присылает предупреждения, когда становится интересно, – замечаю с улыбкой. – Её работа в том и состоит, чтобы вмешиваться именно в том момент, когда всё подбирается к кульминации.

Он чуть улыбается, но улыбка быстро сходит на нет.

– Ты не понимаешь, – произносит он приглушённо. – Если сейчас продолжить, тебя может выбросить в полный резонанс с тем эпизодом, который ты видела.

Смотрит в глаза.

– Ты уверена, что хочешь туда без подготовки?

Я молчу.

Если честно, то нет. Не сейчас точно.

Часть меня хочет, конечно: прорваться, увидеть всё до конца, узнать, что именно с нами сделали.

Другая же половина очень хорошо помнит вкус белого света.

– И что дальше? – спрашиваю настойчиво. – Закрытый проект, скрытая память, секретная лаборатория. Ничего не трогать, всё забыть?

– Нет, – заявляет он бодро. – Дальше работать по слоям. Ты пойми одну вещь, как того, кто когда-то оказался в центре эксперимента, тебя невозможно полностью… исправить. Но можно научиться обходиться с тем, что внутри.

– Вы практически признались, что я неисправима, – отмечаю.

– Я признал, что ты сложный кейс, – формулирует чётко. – И что это не делает тебя сломанной.

Он делает шаг назад.

– Но если ты попытаешься разобраться с этим одна, будь уверена, ты сломаешься. И не только ты.

Я смотрю на него.

– Вы говорите так, – произношу аккуратно, – как будто у вас уже есть опыт.

В его взгляде мелькает тень.

Та самая. Которую я видела в белой комнате.

– Кое-что в этом я понимаю, – коротко отвечает он. – Достаточно, чтобы не желать никому повторения.

Мне хочется спросить напрямую:

«Ты был там? Вместе со мной?»

Но это было бы слишком просто. Чересчур быстро и может быть крайне опасно.

Да и какой открытости я жду от человека, чья работа обрабатывать чужие признания.

– Ладно, – соглашаюсь наконец. – Пусть сегодня будет пробный заход. Пилотная серия.

Встаю с кресла. Ноги чуть подкашиваются, но я делаю вид, что так и надо.

– Что скажет ваш отчёт? «Объект проявляет склонность к сарказму и неконтролируемым вспышкам глубинной памяти»?

– Отчёт скажет, – поясняет он, – что объект проявил высокий уровень самоконтроля и вовремя остановил сессию.

Делает пометки в файлах планшета.

– И что наставник должен пересмотреть протокол работы.

– Вы хотите его переписать? – спрашиваю язвительно. – Это звучит почти революционно.

– Иногда ради безопасности систему нужно обновлять, – спокойно реагирует он. – В этом тоже смысл «палимпсеста». Мы не стираем то, что было, но поверх пишем новый слой.

Смотрит внимательно на меня.

– И иногда этот новый слой пишут не только кураторы.

Я понимаю намёк. Он предлагает мне не только быть объектом, но и участником.

Наполовину. Лишь на такую долю, потому что оставшаяся часть всегда будет за ними.

Когда я выхожу из лаборатории, связь возвращается постепенно, как звук после долгой тишины.

Сначала лёгкий шум. Потом отрывки слов. И наконец знакомый голос, который звучит чуть громче, чем нужно.

– …варварская система, я им говорю, R-1 – это что за… Вара! Слышишь? Ты жива?

– Жива, – говорю вслух шёпотом. – Не кричи, у меня ещё в голове приборы звенят.

– Я полчаса видела только ошибку доступа, – тараторит Лея. – Я там уже придумала двадцать пять сценариев, как тебя разложили по слоям и продали по подписке.

– Пока что меня никто не купил, – отмечаю тут же. – Разочарую тебя: всё прошло… относительно спокойно.

– «Относительно спокойно» – это как? – не отстаёт она. – Он залез тебе в голову? Ты залезла в его? Кто кого?

Я улыбаюсь.

Это такое облегчение слышать её иронию после тишины.

– Мы походили по платформам, – рассказываю спокойно. – Я по своей, он по своей. Потом всё немного съехало в сторону, и я вовремя дернула стоп-кран.

– Я так и знала, что ты врежешься во что-нибудь, – вздыхает Лея. – Он что-нибудь говорил про… ты понимаешь о чём я?

– Про «Контур»? – уточняю. – Говорил, что проект закрыт и не для наших ушей.

Пожимаю плечами.

– Но глаза у него при этом говорили другое.

– Какие? – цепляется Лея. – Нервные? Виноватые?

– Глаза человека, который слышал тот же сигнал, что и я, – поясняю сбивчиво. – Просто не вошёл в него.

На том конце связи повисает тишина.

– Ты думаешь, он… – начинает Лея и не договаривает.

– Я думаю, – продолжаю осторожно, – что у нас с ним больше общего, чем ему удобно признавать. И что это можно использовать.

– Использовать кого? – уточняет она. – Его или тебя?

– Систему, – отвечаю смело. – Пусть для разнообразия «Палимпсест» послужит не только городу, но и тем, кого он так старательно подчищал.

Вечером в общей зоне общежития шумно. Кто-то играет в настольную игру на планшете, проецируя поле на стол. Другие спорят о сложных терминах из лекции, будто от этого зависит стипендия.

Артём заводит с Зоей дискуссию о том, можно ли считать «коррекцию» добровольной, если человек подписывает согласие под угрозой потерять работу.

Я слушаю их краем слуха и думаю о другом.

О том, как в Низине люди и без подписи соглашались на разные вещи, просто потому что «по-другому не выжить».

Как в лаборатории R-1 две платформы на мгновение сошлись так близко, что между ними показалась белая комната.

И главное, как Адриан сказал «мы не можем изменить прошлое», но в голосе у него на секунду подспудно прозвучало «хотя я бы хотел».

– Ты ушла в себя, как вернёшься, передай привет, – комментирует Лея. – Что он с тобой там делал? Ты после этой сессии как будто стала глубже на один уровень.

– Всегда мечтала о дополнительном уровне сложности, – замечаю иронично. – Базовый был слишком прост.

Смешки, споры, свет экранов, всё это создаёт ощущение обычного общежития.

Если забыть, что у каждого из нас на запястье браслет, который в любой момент может решить, что «уровень тревожности превышен» и выслать уведомление в системой контроль.

Кирилл заходит, объявляет, что завтра у нас совместное занятие с обычными студентами в тренажёрной зоне.

– Будет моделирование городских сцен, – сообщает он рутинно. – Низина, средняя терраса, верхние секторы.

Широко улыбается.

– Вы сможете внести свой вклад в реалистичность.

Я поднимаю голову.

– Низина в их моделях наверняка выглядит очень аккуратно, – перевожу на реальный язык. – Как красивые развалины.

– Вот вы и поправите, – парирует он. – Нам нужны ваши детали.

Слово «детали» звучит как приглашение. Или как возможность.

– Ну что, – шепчет Лея, – кажется, первая часть твоего пребывания скоро подойдёт к финалу. Они захотели Низину в своих примерах. Мы дадим им её. Настоящую.

– И не только Низину, – отвечаю чётко. – Им придётся увидеть, на чём держатся их красивые слои.

Смотрю на свои руки. На браслет. На тонкую кожу на запястье, под которой бьётся пульс.

В Низине всегда говорили:

«Если тебя уже один раз переписали, вторую правку нужно забрать себе».

Я не знаю, действительно ли они это утверждали или это всего лишь красивый мотивационный слоган. А может, я вообще сама придумала.

Но сейчас это звучит как правило.

Сейчас все выглядит так, что девочка снизу оказалась наверху и узнала, что её прошлое не ошибка, а чья-то работа. Дальше придётся решать, что делать с теми, кто эту работу выполнял. И с теми, кто в ней просто участвовал, даже не понимая, что держит руку на кнопке.