Читать книгу Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить - Антонина Евстратова - Страница 3

Борис Алексеевич родился 13 января, 1933 голодного года в селе Еремеевка Одесской области Раздельнянского района. Отец, Каганский Алексей Леонтьевич, 1896 года рождения, уроженец села Николаевка Киевской губернии, до революции потомственный батрак, умудрился окончить два класса Церковно-приходской школы.

Революцию защищал ещё в отрядах Красной гвардии. Защищал рабоче-крестьянскую власть в Украине в отряде легендарного Щорса. По окончании Гражданской войны и началом коллективизации стране требовались механизаторы, отец был направлен на курсы трактористов, а после успешного окончания их откомандирован в село Еремеевка, где формировалась Машинотракторная станция. Работу выбирать не приходилось, полгода работал трактористом, год разъездным механиком, а с 1935 года старшим механиком.

Моя мать Каганская Раиса Степановна, 1907 года рождения, уроженка города Павлодара из семьи инженера железнодорожника, окончив Гимназию, работала в МТС при политотделе. В Великую Отечественную войну работала по направлению Эвако службы, после войны начальником сельской почты.

В 1936 году родился мой брат Юрий Алексеевич, который на отлично окончил десять классов средней школы и с третьей попытки поступил в Одесский политехнический институт на теплоэнергетический факультет и успешно, окончив его был направлен в Братск в числе первостроителей. С его участием была построена ТЭЦ, где он занимал должность главного инженера, а затем директора. Был грамотным, досконально знающим инженерное дело, умело руководил коллективом, заботливо вникал в нужды и запросы каждого работника, успешно разрешал их, за что снискал безмерное уважение, почёт и добрую память. Ушёл из жизни в 2015 году, оставив после себя достойных своего доброго имени троих дочерей и трёх внуков.

ЧАСТЬ первая

Моё родное село

В жизни каждого человека особое место занимает место, где он родился и вырос до совершеннолетия. Для меня, это моё село, родная на всю жизнь Еремеевка. Это большое село, в котором было две улицы, на одной из них, более большей проживали немцы-колонисты. С времён Екатерины второй их дома были каменные на высоких фундаментах, в основном, почти все крыши домов накрыты черепицей, были и камышовые покрытия, но они по качеству не уступали черепичным. Каждый дом состоял из двух больших половин, каждая из которых состояла из двух комнат, кухни и большой прихожей. К домам, как продолжение, примыкали пристройки: конюшня, коровник, овчарник, курятник и другие хоз. постройки. Среди больших дворов у каждого хозяина построены добротные каменные летние кухни, рядом каменные погреба и колодцы. Из деревьев во дворах росли большие белые акации и такие же большие шелковицы, плоды, которых были величиной в палец, а также абрикосы с плодами вкуснее и больше крупного персика. Приусадебные участки у немцев были не менее шестидесяти соток на каждую усадьбу, огороженные метровыми заборами из дикого камня, в их расщелинах любили селиться гадюки, ящерицы и птицы одуды. Добрую половину участков занимал виноград винных сортов, выращиваемый для собственного потребления. Вторая половина участка засаживалась овощами, урожайность была высокой и с избытком хватало его до следующего года.

Вторая улица в селе именовалась Соколовкой, дома на ней разные по достатку хозяев, но преобладали мазанки, сотворенные из дикого камня и глины или извести. Огороды были меньше, чем у немцев, ничем не огороженные, но благодаря прекрасному чернозёму и заботам хозяев, давали обильный урожай.

Недалеко от села на отшибе стоял хутор Пятихатка, где жили с незапамятных времен старожилы-украинцы. С питьевой водой были почти нерешаемые проблемы. На все село существовал один источник Артезианская скважина посреди села, до войны вода качалась ветряком, после войны вручную. А еще на лугу-выгоне для скота имелся колодец с полу-солёной водой, в остальных колодцах горько-соленая вода.

Немцы изготовили для себя цементные ёмкости под сбор дождевой воды с крыш, использовали её для полива и помывки. Климат в то время был замечательным, земля благодатная, в землю воткнешь палку, а весной она прорастала, лишь бы пару дождей в мае, так говорили агрономы.

В основном немцы говорили на своём языке и неплохо на русском, украинский, как и другие языки они игнорировали. Все остальные общались на знаменитом одесском международном сленге, а с немцами в основном на немецком. В селе находилась начальная немецкая школа, построенная еще во времена поселения немецкой общины, но довольно добротно и органично так, что здание до настоящего времени выглядит современно. Был в селе и католический костел и православная церковь. Два кладбища: Русское, обнесённое диким камнем, и кладбище немцев с двухметровым, из пиленного камня забором и красивыми кованными воротами. На могильных холмах стояли памятники из мрамора, вокруг росли цветы, декоративные деревья и кустарники. Попав туда, чувствовал себя, как в другом непонятном и грустно-сказочном мире. Как правило, проникнув туда через забор, даже самые отъявленные и хулиганистые мальчишки становились молчаливыми и в душе корили себя за незваное вторжение в мир усопших.

Весь уклад жизни в селе образовывался по установленным немецкой общиной стандартам, подъём 5.00, в 5.30 доение коров, коз и овец до шести часов. Ровно в 6 выгон скота, в 6.30 сдача молока в приёмнике базы, в 7 часов выгон на луг птицы. К 8 часам колхозники все должны были быть на рабочих местах или колхозном дворе, где получали наряды на работу. Перерыв на обед с 14 до 16 часов, затем доение скота, к этому времени пастухи пригоняли стада на водопой. Работа, как правило, заканчивалась к 19.30. Так было изо дня в день. Исключение составляли две страды: посевная и уборочная компании по уборке зерновых и винограда. Преобладающее число колхозников работало на полях, токах и виноградниках от зари до зари, и никто не роптал. Трудодень был полновесным, и люди жили зажиточно. В колхозе было 3600 гектаров пахотных земель и 1200 гектар лугов и угодий. До войны на 1400 гектарах выращивался виноград, на остальных пашнях пшеница, подсолнух, кукуруза и клевер для скота. С педантичностью немцев этот порядок насаждался годами, землю обрабатывали техникой машинотракторной станции далее МТС, которая располагалось в нашем селе. До войны МТС обслуживала 18 колхозов и в ней насчитывалось 16 тракторных бригад, в которых было по 5—6 различных тракторов, в МТС их было около восьмидесяти шести. Трактора были разных марок: колесные Фордзон, ХТЗ и универсал гусеничные ЧТЗ, НАТИ и перед самой войной ещё прибыли два С-65. Кроме тракторов в МТС было 20 прицепных зерноуборочных комбайнов, два десятка молотилок и трейлеров, а также необходимые к тракторам плуги культиваторы, бороны, катки, сеялки и сажалки.

За исполненную МТС работу, колхоз расплачивался натуроплатой и, кроме того, начислял гарантированные трудодни трактористам, комбайнерам, механикам молотилок и бригадирам тракторных бригад. За один трудодень полагалось три кг пшеницы, за выполнение сменной нормы трактористу, комбайнёру и его помощнику начислялось два трудодня. Если рядовой колхозник получал больше, то и трактористам начислялось столько же за выполнение нормы, кроме того МТС за выполнение нормы начисляла 3 рубля за выполнение нормы, к тому же начислялась заманчивая прогрессивка за перевыполнение, но перевыполнить норму неизмеримо было трудно. В целом же труд оплачивался достойно, и в сельском хозяйстве быть механизатором было престижно.

Кроме МТС в селе имелся Государственный винный завод, перерабатывающий виноград из всех колхозов района в винный спирт сырец и вино для дальнейшей его отправки на перерабатывающие винные заводы марочных и высококачественных вин. Выращивая в личных хозяйствах виноград, хозяева сами готовили вино для собственного потребления, и частично на продажу. Немцы зарекомендовали себя хорошими виноделами, а четыре семьи болгар Радовановых были знаменитыми на всю округу.

Вино пили все, по-немецки ежедневно за обедом по пол-литровой кружке на рот с 5 лет. Алкоголиков в селе не было. В магазине водка постоянно стояла на полках и покрывалась пылью, её покупали только по скорбным случаям на похороны и поминки. В селе была почта и молокоприемный пункт. А еще была фельдшерица, одна на два больших села. Но зато на хуторе жила 90-летняя баба Ганя, которая лечила всех и вся. В любое время года и суток в чем я убеждался не раз на своём опыте. Лечила на грани фантастики и всегда с положительным результатом.

Бессменным председателем сельсовета был всеми уважаемый мудрый немец Ганс Неведомский, который руководил всей хозяйственной и общественной жизнью села. Устанавливал во всем необходимый порядок и дисциплину вплоть до взаимоотношений жителей. Эти порядки и установки он насаждал с немецкой пунктуальностью, настойчивостью и педантичностью, благодаря чему село всегда выглядело ухоженным, чистым и свежепобеленным. Даже грунтовая дорога, проходившая через село, после каждого дождя равнялась и укатывалась. Во взаимоотношениях сельчан преобладал возрастной ценз. При встрече друг с другом обязательно должны были здороваться, при этом, младший должен здороваться первым, причем, снимая головной убор и поклонясь. С замужними женщинами мужчины все здоровались первыми. При разговоре старших, младшие и дети вступать в разговор не имели права, пока старшие о чём-либо их не спросят. Вот в такой обстановке проходило моё детство до 13 января 1938 года, мне исполнилось 5 лет. В этот день мать испекла что-то вкусное, выглядело это аппетитно, а благоухающий запах помнится по сей день, но что это было, уже забыл. На обед пришел отец и обращаясь ко мне объявил:

– Боря, по немецким и моим понятиям, сегодня у тебя закончилось время бездумного и ненаказуемого детства, ты переходишь во взрослую жизнь, тебе надо познать, как твои родители и другие люди своим трудом зарабатывают себе на жизнь! А раз ты взрослый, то и тебе за обедом положено вино! – он из графина налил полкружки вина. Мать, как бы невзначай, спросила:

– А, отец не боится, что сын станет алкоголиком?

Подумав, отец ответил…

– Не боюсь! У него хватит ума им не быть! – эти слова я запомнил на всю жизнь.

– А раз ты, сын, стал взрослым, то завтра едем в Понятовскую шестнадцатую тракторную бригаду, там 2 трактора не могут прийти в МТС на ремонт.

Эти поездки стали регулярными, в неделю по три – пять дней, иногда на трое суток. В бригадах, с детской любознательностью, я наблюдал, как отец и трактористы вскрывают нутро тракторов, заменяют неисправные детали и оживляют у меня на глазах этих железных могучих монстров. Детский ум, не засоренный всякой чепухой, с жадностью впитывал и все запоминал, а руки просились делать всё, что делает отец и другие взрослые, но меня к солидным механизмам не допускали, разрешали только смотреть. А, как был я счастлив, когда мне дали ключ на четырнадцать и разрешили снять шатун привода комбайнового грохота! Так, как на выездах по вечерам отец составлял заявки на детали и работал с каталогами, то я изучил их на память аж на четыре трактора – Фордзон, ХТЗ, Натик и ЧТЗ. Отец долго не верил этому, но несколько раз, проверив меня перестал брать с собой эти толстенные папки, в которых были обозначены и занумерованы для отдельных деталей все узлы и агрегаты, которых насчитывалось от 1900 до 2134 деталей. Бригадиры в разговорах с отцом спрашивали его, глядя на меня:

– Что, Алексей Леонтьевич, смену готовишь себе, не рано ли?

Отец смеялся, отвечая:

– Учиться мужскому делу никогда не рано и никогда не поздно!

Эти слова я так же запомнил. Помню и руководствуюсь всю жизнь. В бригады ездил на полуторке ГАЗ-АА и в 6 лет отец усадил меня на колени, так-как я не доставал ногами до педалей, дал впервые возможность порулить. Заявив, что следующий раз даст порулить, когда отращу ноги… Толи от неистового желания вырасти, толи естественным путем, но летом мои ноги достали педали, и отец обучил меня вождению, и даже позволял возить его ночью.

Осенью 1940 года, меня и еще два десятка моих сверстников торжественно вручили директору школы Бильману Отто Генриховичу и классному руководителю Якову Герасимовичу. Школа была немецкой и всё преподавание велось на немецком. Русский язык, как предмет обязательный был в расписании один-два раза в неделю. Школьные порядки мало сказать строгие. В стенах помещения запрещалось бегать по коридору и классам, кричать и громко разговаривать. Ходить по коридору разрешалось только вдоль стен. Зато во дворе школы разрешалось все за исключением курения и драк.

Учителями были почти все мужчины немцы, женщин было только трое. Марьяна вела рисование. Милита пение, а Полина была завхозом. Все учителя были вежливыми, доброжелательными и опрятными. Такой, как бы эталон для мужчин, они никогда не повышали голос на учеников, но были неумолимы к нарушителям дисциплины и лентяям. Пацанам за это полагалось малое линейкой по ушам и наиболее болезненное, это сообщение родителям, которые воздавали должное своим чадам согласно своему настроению и темпераменту. Учителя пользовались линейками довольно часто, но беззлобно и это считалось, как бы в порядке вещей. Никто на это не обижался, боялись одного, чтобы дома не узнали, что заработал по ушам потому, что дома ждала прибавка в несколько крат жестче. Своё ремесло учителя знали прекрасно, учили доходчиво, и к концу учебного года из вольнолюбивых и неуправляемых сорви голов образовалось вполне адекватное управляемое молодое поколение жителей.

Вот в такой обстановке весной 1941 года, я на отлично окончил первый класс начальной немецкой школы. На второй день каникул уже с отцом ездил по бригадам, умеющий читать, писать и мыслить по грамотным критериям. Понемногу отец стал приучать меня пользоваться слесарным инструментом: молотками, напильниками, зубилам, пробойникам, мечиками и лерками, отчего руки мои были всегда в синяках, царапинах и ссадинах. Отец умел всё, и мне хотелось подрожать ему делать так же, как он всё быстро надёжно и красиво. Глядя на мои побитые синяками и ссадинами руки, он с усмешкой говорил:

– Всё идёт, сынок, своим чередом, не падай духом! Со временем научишься, если не пропадет желание!