Читать книгу Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить - Антонина Евстратова - Страница 7

На пятый день мы достигли посёлка, именовавшегося, как 15 участок, здесь нам предложили остановиться в связи с тем, что наши войска остановили немцев. Здесь мы пробыли до октября месяца 1942 года. Все женщины и наши кони работали в колхозе, а мы с Элкой пасли неуправляемое и подрастающее стадо малышей, состоящее из трех мальчишек и троих девчонок в возрасте от 4 до 6 лет. Драк у нас с ней почти не было потому, что все семьи жили по квартирно, и наша задача была собрать их всех, присматривать за ними и не пускать на пруд, а в обед сварить, накормить чем Бог послал, вернее, тем, что нам выделяли матери на обед.

Вот там на 15 участке, я совершенно случайно начал свою трудовую деятельность. Уходя в Армию, отец вручил мне свою кожаную сумку, в которой, он всегда хранил свой любимый инструмент, там были малая ручная дрель, три небольших напильника, круглый, треугольный и плоский набор разных надфилей, пробойник, керн, крейсмейсер, нутромер, штангель, несколько мелких мечиков и лерок с воротками для них, а ещё там был массивный медный паяльник, которым можно было паять, разогрев его в плите или на костре, к нему была в деревянном пенале чекушка паяльной кислоты, в коробочке нашатырь и несколько прутков олова и цинка, а еще там был пенал со сверлами и развертками, идеально был завернут разводной небольшой ключ. В плоском пенале лежало два небольших зубила и раскладная ножовка по металлу с разными новыми ножовочными полотнами. Словом, у меня в руках оказался почти полный набор слесарного инструмента и начальные навыки, как им пользоваться.

Передавая мне сумку, отец сказал:

– Сын, думаю, что в трудную минуту сгодится тебе, сохрани его! – и положил туда еще маленькое магнето от пускача трактора С – 65, им хорошо и просто добывался огонь, спичек в ту пору уже не было.

Как-то в мае, Вера Федоровна хозяйка, которая приютила нас в своем доме принесла большой замок от амбара и сказала, что кладовщица потеряла от него последний и единственный ключ. Перепроверив целую связку ключей и убедившись, что такого нет, она заплакала и сказала:

– Боже, теперь мне придется вместе с кладовщицей по ночам сторожить амбар, в котором хранится продовольствие, предназначенное для отправки на фронт! – тетя Вера была завхозом в колхозе и работала там от зари до глубокой ночи, её муж и двое сыновей были на фронте, и от них, как и от нашего отца не слышно было ни слуху, ни духу, мне очень стало жалко тётю Веру, и я робко спросил:

– Тётя Вера, а можно я попробую сделать ключ к замку? Но я не уверен, что смогу, боюсь могу поломать его!

– Боря, делай с ним, что хочешь, у нас их ещё четыре штуки и все без ключей! – сказала тетя Вера, с надеждой, глядя на меня. – А если сделаешь, буду Богу молиться за тебя!

Мне приходилось видеть, как отец делал ключи к замкам, и по его примеру принялся за дело. Из кровельной жести довольно быстро сделал, согнув на толстом гвозде заготовку напильником, подогнав её по размерам направляющего пенька и замочной скважины, но дальше дело застопорилось, снять размеры пропилов бородки ключа, никак не удавалось из-за отсутствия опыта и умения. Повертев в своих небольших руках огромный замок и вспомнив отцову присказку, которую он всегда говорил трактористам:

– Всё, что сломано человеком, всегда может им же восстановлено кроме жизни человека!

С этим воспоминанием ко мне будто прибавилась уверенность, и я решил, чтобы ни стоило мне, этот замок я сделаю рабочим и освобожу тётю Веру от ночного дежурства. А так, как для этого требовалось время, то свои обязанности пастуха малолетних пацанов передал Элке, чему она была откровенно рада и даже горда возможностью иметь под своим началом пацанов, которые её побаивались и не смели ей перечить или ослушаться. Любила девка верховодить над всеми и вся. А, я избавился от постоянного и назойливого под руками, «Что это? Почему и зачем? И постоянного желания, что-либо взять и утащить.

Замок был склепан пятью толстыми восьмимиллиметровыми заклепками, его дужка была круглой, как большой бублик толщиной 20 мм, весил он примерно четыре или пять килограмм. Я решил его разобрать. Спилил расклеп по бокам заклепок и пробойником выбил их, все внутренности замка вывалились на пол и рассыпались по сторонам. Собрав их на столе с ужасом понял, что не знаю, как оно всё было собрано и, как работает, и спросить не у кого, мужчины все на фронте, допризывники и призывники на призывных участках с утра и до позднего вечера обучаются военному делу.

Постепенно ужас свершившегося и паника улеглись, я начал соображать, что делать дальше. Рассыпавшихся деталей не так уж и было много всего двенадцать штук, я принялся методом проб и ошибок собирать все к местам и предназначению, выстраивая в голове принцип работы этого в целом нехитрого механизма. На пробы и размышления ушло два дня. Утром третьего дня собрал весь механизм. Ключ при открытом механизме разметить и нарезать было легче и проще, словом к вечеру действующий макет ключа был готов, но он был тонкий и открывать им замок надо было осторожно. Начал поиски нужного металла и не мог найти, потом вспомнил, что в овраге за околицей лежат останки сбитого немецкого самолета. Не теряя ни секунды, я помчался за околицу, прихватив с собой клещи и пассатижи. Осмотрев останки самолета, разбросанные по всему оврагу, понял, что нужный мне по толщине металл есть, но прикручен он к разным узлам и агрегатам, а основная масса металла обшивки самолета по толщине сгодилась бы, но была хрупкой и ломкой. Мне приглянулись латунные шильдики, прикрученные и приклепанные в разных местах. Пришлось возвращаться домой за молотком и зубилом. К вечеру, я затоварился нужным мне металлом, и заодно нашел шесть больших патронов от самолетной пушки, которые спрятал в сарае под крышей, чтобы их не нашли мои подопечные разбойники Юрка, Петька и Витька.

Ключ с большими мучениями был сделан к вечеру в субботу, истерзанными и избитыми пальцами собрал весь механизм и заклепал на старые заклепки. Убедившись, что все работает отлично, понес замок тете Вере. Увидев замок с ключом, тетя Вера проверила его работу, после взяла меня за плечи, расцеловала и расплакалась, позвала кладовщицу, и с гордостью сказала:

– Смотри, Марфа, мужик растет! Зови сторожиху, закроем сегодня амбар на замок и пускай сторожит, а мы хоть по-человечески поспим дома!

Они угостили меня чаем, помыв им банку с остатками меда и высыпали на стол разломанные сухари. Я наелся вкусных сухарей, напился сладкого чаю. А еще они завернули в газету оставшиеся сухари и вручили мне для наших малолетних девчонок и пацанов. Домой я шел с тетей Верой, она несла с собой еще такие же три замка, а по пути рассказывала мне, какой хороший и мастеровой был у неё муж и сыновья, закончившие среднюю школу с похвальными грамотами, как раз за день до начала войны, они у неё, как она выражалась были двойняшки.

На следующий день по проторенной дорожке, принялся делать ключи к остальным замкам. Изготовив ключи, на тележке сам отвез замки тете Вере на склад, а там оказался сам председатель колхоза хромой дед Кирилл, которого в селе уважали и боялись все без исключения. Видимо, тетя Вера рассказала ему о нас и обо мне, в частности. Увидев меня, дед подошёл ко мне, и как взрослому протянул руку и спросил:

– Сынок, а сколько тебе лет? – я ответил, что мне идет десятый год. Дед покачал головой.

– Мал ты еще для работы по найму, но ты со своими руками, сынок, нам нужен в деревне! – и распорядился:

– Вера, по возможности выделить продовольствие из не кондиции в качестве помощи эвакуированным!

В колхозе из пшеничной и ржаной муки выпекали хлеб, резали его, сушили сухари и отправляли в больших мешках в действующую Армию, а еще двадцатилитровыми флягами отправляли мед, гречку, пшено и картофель. Все это должно быть отменного качества и внешнего вида. Сухари должны быть целыми, мед прозрачным, гречка чистая и не колотая, пшено желтое без шелухи и примесей, картофель чистый, сухой среднего размера. За всем этим следил военный представитель интендант старый капитан Забродский. Поэтому образовалась не кондиция, которой волен был распоряжаться председатель.

На следующий день, мать и женщины нашей образовавшейся диаспоры принесли мешок картошки, мешок колотых сухарей, по полмешка пшена и гречки, и самое главное большую стеклянную банку, наверное, около трех литров меду. В нем плавали какие-то букашки, травинки и веточки, но это был настоящий мед, которого мы не пробовали уже два года, и все восемь пар наших детских глаз были устремлены на эту банку, в предвкушении сладости текли слюни, но женщины не спеша делили продукты, а когда очередь дошла до меда, из восьми детских уст раздался вздох облегчения. Чтобы нас не томить, каждому из нас прямо в рот было выдано по ложке меда.

Пришедшая тетя Вера объявила:

– Дорогие мои, продовольствие председатель выделил благодаря Борису! Спасибо тебе, сынок! – сказала она. Так, я получил первый честно и добросовестно добытый собой заработок. Дальше пошло, поехало, люди узнали, что в селе объявился пацан, умеющий обращаться с металлом. Мне тащили всё ведра, миски и кастрюли, чтобы запаять. Несли поломанные косы, чтобы приклепать подпятник, или сделать утерянное кольцо крепления косы, отклепать косу или серп. Несли поломанные тяпки и грабли. Образовалась очередь нескончаемых дел. В благодарность люди приносили молоко, сметану, яйца, свежий хлеб, картошку, общим то, что у людей было. Наша диаспора зажила более сыто, и все знали благодаря кому. Даже Элка признала это, стала еще строже оберегать меня от набегов ко мне младших, бандитствующих сорванцов.

Как-то довольно рано, ещё до захода солнца пришла тетя Вера с подругой соседкой, собрались гадать на картах о своих мужьях и сыновьях, находившихся на фронте, и пригласили ещё одну тетку, которая, как они выражались «В картах собаку съела». На троих у них была старенькая затертая колода, в которой не было пяти карт, до сих пор помню, не было шестерки и семерки бубен, девятки и туза треф и червонного короля. Вместо них были простые бумажки, на которых от руки карандашом написано, что за карта. Мне нестерпимо захотелось увидеть, как это гадают на картах, и упросил тетю Веру разрешить мне поприсутствовать при этом загадочном для меня процессе. Она согласилась, но с условием, если я тихо буду сидеть у печи и молчать…

Пришла тетка гадалка, потом пришла моя мама. Стемнело, зажгли керосиновую лампу. Женщины уселись вокруг стола. Тётя Вера достала платочек, в котором хранились карты и протянула их гадалке. Та сразу увидела нестандартные карты, и заявила:

– Фу, милые мои, на этих бумажках вряд ли, что получится! – тетя Вера сразу спросила её.

– А чего же ты не взяла свои? – та со слезами на глазах ответила:

– Когда провожала на фронт третьего сына, карты отдала ему! – повисло тягостное молчание. Затем гадалка молча начала раскладывать карты на столе, объявив:

– Я пока гадаю на себя, чтобы проверить карты! – при этом, она что-то говорила, но что, я не мог расслышать. Минут через пятнадцать, она сообщила:

– Гадать можно, но за верность не ручаюсь! – гадая тете Вере, гадалка говорила загадочным на распев полушепотом при общем звенящем молчании, незнакомыми для меня терминами. Это действовало не только на меня, но по виду женщин, они тоже чувствовали какое-то благоговение и непонятный страх, что выпадет вдруг страшная карта. Мне показалось, что гадание прошло быстро, но часы ходики показывали второй час ночи. После гадания женщины были хмурыми и задумчивыми, а гадалка их успокаивала и говорила:

– Найдите карты, погадаю по-настоящему и тогда все будет ясно! – когда все разошлись, остались тетя Вера, мама и я. Мама мне сказала:

– Боря, ты же с Сашей делал карты, попробуй, может получится!

– Может и получится, но у меня, мама, нет ни бумаги, ни карандашей, ни туши, ни чернил, ни красок!

– Боря, я запишу, что тебе для этого надо, может смогу достать! – сказала тетя Вера.

Дня через три или четыре, тетя Вера принесла даже больше чем записали, главное маленькую готовальню с циркулем, измерителем и двумя рейсфедерами. Вместо туши, где-то добыла разноцветные чернила и целых две красные губные помады, чекушку медицинского спирту и три стеариновые свечи, кроме того спичечную коробочку хороших перьев для ручки. Работы у меня прибавилось, но для мамы и тети Веры решил все отложить и сделать эти пять карт. Вырезал из ватмана трафареты мастей и заготовки для карт, заштриховав обратные стороны и, нанеся на лицевые стороны знаки мастей, нарисовал короля, склеил наружную и лицевую стороны карт, обрезал их по колоде. Получилось! Но эти пять карт выделялись своей новизной. Долго думал и решился на эксперимент. Взяв в руки дорожную пыль, стал втирать её в новые карты, получилось, но они все равно выделялись в колоде. Поразмыслив, понял, что карты в колоде отличаются от новых, не только своей засаленностью, но и потертостью, потерев карту на куске стекла с песком, понял, что песок слишком крупен для этого дела, решил попробовать наждачной самой мелкой шкуркой, которая была в отцовой сумке, и опять все получилось. За этим занятием застал меня соседский дед Матвей. Не разобравшись, что к чему, он заорал, схватил меня за ухо, вырвал из рук карту, возмущаясь заорал:

– Зачем ты уничтожаешь единственные на шесть домов Верины карты? – я пытался деду объяснить, но он ничего не слушал, больно крутил моё ухо, щедро добавляя подзатыльники. Выдохшись, он вопросительно уставился на меня и возмущенно спросил:

– Зачем? – я сначала показал ему те бумажки, которые заменяли карты, а потом те, что напечатал и нарисовал, он не поверил мне, а когда от трафаретил на бумаге несколько бубней и трефе, дед перекрестился и сник.

– Прости меня старого, хлопчик, погорячился я, но за одного битого двух не битых дают, запомни! – я запомнил, как оказалось на всю жизнь.

– А зачем ты их таких красивых затираешь?

– Чтобы не выделялись в колоде! – объяснил я ему. Удовлетворенный дед ушел. Я продолжил свое занятие, пока не подогнал все вновь изготовленные карты к колоде.

Пришла с работы мама, я показал ей свою работу, она расплакалась:

– Как радовался бы отец, увидев, что у сына руки растут с нужного места! А ты знаешь, все село уже знает о картах, дед Матвей всем растрезвонил и от себя наплел, что стоит тебе приложить к бумаге палец, как масти сами печатаются!

Тётя Вера пришла позже. Я положил на стол её, теперь полную колоду и предложил найти новые. Она, наверное, специально, чтобы польстить мое самолюбие, долго перебирала карты, нашла их, обняла меня и расцеловала, затем позвала мать, спросила её:

– Рая, ты видела, что сотворил твой сынуля? – тетя Вера и мама о чем-то долго говорили и плакали. А я с братом, лежа на печи грызли большой кусок подсолнечного жмыха, который принесла мне в награду тетя Вера. Я пообещал ей сделать новую колоду. Вечером следующего дня началось паломничество, сельчане хотели увидеть эти карты, потрогать и убедиться, что масти печатаются по волшебству прикосновением пальца. Я разъяснял, что печатается отпечаток, благодаря трафарету, а на палец я намазываю краску, прикладываю на трафарет и получается значок масти, но даже видя все, люди хотели верить волшебству. На следующий день стали приходить женщины, упрашивать меня, сделать игральные карты для гадания, и первыми прибежали знакомые тетка Настя и Гадалка. Я отнекивался, ссылаясь на занятность с работой по металлу, да и бумаги, красной краски и столярного клею было в обрез, но люди все равно шли. Но так, как я пообещал тете Вере сделать хорошие карты, решил на чем-либо попрактиковаться, а идею мне подсказала Элка. Её подопечные пацаны, пообтершись с нею и, привыкшие к её подзатыльникам и постоянным воплям по поводу и без повода, перестали её бояться и слушаться. Она придумала научить их играть в карты и попросила меня сделать маленькие карты в треть меньше обычных. А так, как пацаны стали довольно часто прибегать ко мне, надоедать своими вопросами, отрывая от работы, кроме того всякий раз, обязательно, что-либо утащить. Дошло до того, что утащили готовальню и губку, в которую я впитывал краски, а могли бы утащить и паяльную кислоту и ещё что-либо… зная все эти передряги, тетя Вера принесла и подарила мне деревянный, обитый жестью ящичек с дужками под маленький замочек, но замочка не было. Я придумал. Закрепив магнето от пускача на дно ящика к его ускорителю из толстой проволоки, закрепил рычажок с кольцом так, чтобы, закрывая ящик ускоритель мог сорваться со своей защелки. Когда он срывался, то вал магнето под воздействием пружины очень быстро начинал вращаться и на высоковольтном проводе на массу проскакивала довольно сильная искра, которая сильно жалила в руку. Чтобы он не сорвался преждевременно, вывел через просверленное отверстие в крышке ящика высоковольтный провод и протянул его в колечко рычажка, получилось точь-в-точь, как в мышеловке, только возмездие приходило в виде электрической искры, посмевшему вынуть провод из дужки. Эту механику я скопировал с мышеловки, которую брали у деда Матвея. Испытания прошли успешно, буквально через несколько минут, после того, как я сложил в ящик все инструменты, принадлежности и бумагу и насторожил его взвел ускоритель и застопорил высоковольтным проводом, прибежала орда трое наших и четверо соседских мальчишек, наслышанных о разговорах родителей про карты, как я понял, мой брат Юрка вызвался быть гидом, но увидев, что нигде ничего нет, спросил меня:

– Боря, а куда все подевалось с подоконника? – я показал на ящик под столом и предупредил:

– Юра, лазить в ящик запрещаю и нарушивший это, будет строго и больно наказан! – сам вышел во двор клепать чью-то косу. Не успев выйти, раздался рев моего брата, и вся орда вылетела на улицу и разбежалась, а брат мой сидел на пороге и с перепугу и такой встряски во весь голос рыдал, размазывая на грязных щеках слезы. Я утешал его, внушая:

– Юра, надо слушаться старших и без проса не лезть туда, куда не разрешают! – все! Всем хватило одного раза. Если орда и забегала, то только посмотреть на то, что я делаю. А вечером я принялся за изготовление карт для своей орды. Делал я их быстро, тот зуд в руках, который я испытал при виде, как делает карты Саша вышел наружу и воплотился в реальность дела. Сделал карты за три вечера, они получились маленькими, аккуратными, твердыми и скользкими от стеарина. Увидев, мама хотела забрать их себе, но я сказал, что уже отдал Элке для орды, мать согласилась и сказала, что пора сделать карты для тети Веры. И на следующий вечер, я принялся за работу, потратил на них следующий день и вечер, а к утру субботнего дня, они высохшие были готовы к обрезке. На ночь у женщин было назначено гадание. Новые карты смотрелись красиво, но им было далеко до изготовляемых моим учителем Сашей. Женщины же очень высоко оценили изготовленные мною карты, даже гадалка Настя сказала:

– Ну, как фабричные! – воскликнула она. Теперь мне позволили присутствовать на каждом гадании и садиться, где захочу кроме стола и не задавать вопросов вовремя гадания. Уже на следующий день, тетя Настя раззвонила по всему селу, какие клёвые карты я делаю. Посыпались заказы и подношения в виде продуктов: молоко, сметану и картошку. Чтобы я не забыл заказы, приносили написанные заявки на бумаге. И так было каждый день.

Ко мне обращались как к взрослому с почтением не только женщины, но и старики, взрослых мужчин в селе не было, все ушли на фронт. Конечно, мне было лестно, и я старался походить на взрослого, понимая, что для этого у меня есть только одна возможность делать все, что умею, как можно лучше и качественнее. Не всегда всё получалось, не хватало ни опыта, ни умения, ни знаний, всё было в новинку, спасала отличная зрительная память и необузданные самолюбие и желание самоутвердиться. Постепенно приобретался опыт, набивались руки, привыкая к инструментам, с каждым разом исправленные мною. Предметы уходили от меня всё качественней и красивей. А по вечерам при свете небольшой керосиновой лампы начал делать заготовки для карт потому, что заказов от сельчан поступало очень много. Однако, материала для них было в обрез. Заканчивался ватман, почти не осталось красной краски, не было черной и красной туши, оставался маленький кусочек столярного клея. Выход нашла тетя Вера, она объявила всем заказчикам нести, что есть из бумаги, карандашей, чернил, туши и клея. К моему удивлению принесли больше того, что мне требовалось. Ватмана было столько, что его пришлось складывать на верху шифоньера. Чтобы орда не растащила, перевязал ватман проводом и всех предупредил:

– Пацаны, кто посмеет полезть туда, будет, как с ящиком, даже больнее! А ты, Элка следи за ними, чтобы эти бандиты не вздумали направить девчонок для проверки моих угроз! – Элка промолчала, приподнимая худенькие плечи. Подрастая, эти ордынцы становились всё необузданней и вольнолюбивей, ересь может взбрести в их буйные головки. На свое несчастье, Элка обучила их карточной игре «В дурака» так, что эти мальчики и девочки начисто обыгрывали её, и стали ставить ей условия:

– Элка, если ты три раза подряд проиграешь, ведешь нас на пруд удить рыбу. Шесть раз подряд проиграешь, ведешь купаться! – и Элка водила, не смотря на запреты матерей.

Как-то объявили о прививках детей от дифтерии, Элка повела детей в медпункт. День был жаркий, я что-то клепал под деревом, а Юрка вертелся вокруг меня и ныл, что в пруду вода горячая и там постоянно продувает ветерок и на мостушках постоянно клюют караси. Я был потный, грязный и мне тоже захотелось искупаться, и хоть раз забросить свою самодельную удочку. Пруд был рядом, в месте, где все купались, берег был песчаный пологий, до глубины идти далеко. Поразмыслив и взвесив всё за и против, решился отправить брата домой, накопать в огороде несколько червей. Юрка в припрыжку понесся за червями, а я достал свою удочку из-под крыши хлева и привязал к нитяной леске крючок, сделанный мною из проволоки, выдернутой из какого-то толстого троса. На нем надфилем долго выпиливал бородок, чтобы рыба не сорвалась, и это надо было испытать. На пруд пошли за огородами, чтобы никто не видел и не сказал матери. Благополучно искупались и пошли на мостушки удить рыбу. Карасики клевали отменно, и я поймал их штук шесть, но еще больше сорвалось, мой бородок на крючке был очень мал и не задерживал рыбку. Юрка в это время ловил в траве кузнечиков и кидал их рыбкам, вьющимся у мостушек, по подплывающим близко бил по воде палкой и уже пару мелких рыбёшек оглушил и достал, чему был несказанно рад и доволен. У меня хорошо клевало, я, увлекшись, потерял бдительность. Юрка палкой стучал по воде, и я не услышал всплеск после чего всё прекратилось, обернулся, когда услышал бурление под водой, я обернулся и увидел под водой Юркину белую рубашку. Там было глубоко, а плавать я не умел, Юрка не выныривал и схватить его я ни за что не мог, а спасать брата надо было. Первое, что пришло на ум, ухватившись за окантовочную мостушку доску, я опустился в воду, надеясь ногами зацепить брата, но ничего не получалось, я стал опускаться всё ниже и ниже, когда вода дошла мне до носа, Юрка вдруг там под водой мертвой хваткой уцепился за правую мою ногу, меня резко рвануло в низ и мои руки чуть не соскользнули с доски. Я стал подтягиваться, таща из воды брата, но забраться на мостушку не мог, на ноге, как гиря висел брат, голова его была над водой, глаза закрыты. Как нарочно никто мимо не проходил, помощи ожидать не от кого. Извернувшись, как-то на правый бок, левую ногу удалось забросить на доски, и свободной правой рукой уцепиться за братовы волосы и выволочь на мостушку, а отцепить его от своей ноги не удавалось, хорошо в руки попалась удочка толстым концом удилища, засунув его под запястья Юркиных рук и своей ноги, я с трудом разжал, вернее отцепил пальцы его рук. Он лежал на животе не двигался и не дышал. Запаниковав, я начал его тормошить и переворачивать. Вдруг из его носа и рта стала выплескиваться вода, потом он засипел, закашлялся, его долго рвало, а потом он неудержимо рыдал и не мог успокоиться, меня тоже трясло, я скулил, что-то орал и длительное время не мог прийти в себя. С трудом мы пришли домой, Юрку продолжало трясти, пришлось прибегнуть к помощи, услышанной от взрослых раньше, отхлестав его по щекам, а потом с пристрастием по заднице, помогло, он успокоился. А я, дал себе зарок, никогда ни у кого больше не идти на поводу, и не давать самому себе поблажек, слишком дорого это обходится. Кроме этого каким-то образом о происшествии узнала наша мама и я получил сполна и заслуженно.

Тетя Вера, где-то добыла большую керосиновую лампу трех линейку, чтобы при хорошем свете мне можно было изготавливать карты, однако, стекла к лампе не было, а без него света мало, к тому же она ужасно коптила. Я стал искать выход из положения, подтвердив постулат песни из кинофильма «Дети капитана Гранта» кто ищет, тот всегда найдет. И нашел! Нашел в хлеву старый большой фонарь «Летучая мышь», стекло по низу, как раз подходило к лампе, а раструб сотворил из жести, но никак не мог соединить со стеклом, а через щели просачивалась копоть, и воздух, который заставлял фитили быстро обгорать и тухнуть. Помог случай, что-то я клеил обычным силикатным клеем, который был налит в пол-литровую бутылку. Неожиданно прибежали мои шкодливые пацаны и кто-то из них опрокинул её, она упала на пол, хорошо, что не разбилась, закатилась под стол и из неё вытекло пару ложек клея, орду сдуло как ветром, а я полез под стол убирать пролившийся клей. На следующий день я заметил под столом округлое пятно, от которого отражался свет, струившийся из окна, я снова залез под стол и обнаружил, что это застывший клей, который я, вчера, вытирая его не заметил, он был твердый, как стекло. Отковырнул его, зажег лампу и сунул его в огонь, придерживая клещами, он не горел и не плавился. Тогда я решил попытаться склеить стекло фонаря с металлическим раструбом. Получилось! Теперь вечерами у меня горела большая трехлинейная лампа, дающая хороший, так нужный мне свет. Дело с картами наладилось! Заготовок под карты нарезал на 12 колод. Однако, трафаретить карты бумажными шаблонами, оказалось очень долго. Бумажного шаблона хватало на две три карты, потом он, напитавшись краски начинал давать размытые края карточных знаков. Тогда я решил поступить как Саша, поделать резиновые печатки, решить то решил, а толстой резины не было. И тогда я пошел к деду Матвею. Встретил он меня радушно. Поведал я ему о своих проблемах с резиной. Дед развел руки:

– Вот уж чего нет, того нет! – и дал мне толстую новую кожаную подошву. – Попробуй, вдруг сгодится! – а, когда я сказал:

– Тому, кто найдет нужную мне резину, я сделаю новую колоду карт! – дед оживился:

– Делай мне! К вечеру принесу резину. В соседнем селе Петровке проживает мой младший брат Митька, он подшивал мне валенки, посмотри, такая резина тебе нужна? – достал валенок и протянул мне. Резина была в самый раз. Дед тут же засобирался и ушел. А я, отложив все дела, заточив маленький сапожный нож, начал вырезать бубну из подметки. С непривычки дело двигалось неспоро, часа через два печатка была готова. Тотчас же испытав её, нашёл недостатки, надо было чем-то мелким шлифовать ее поверхность, брусок и шкурка были для этого слишком грубы. Вспомнил, как Саша полировал резиновые печатки на стекле затертом мелкой шкуркой с зубным порошком, попробовал, получилось! Но кожа все-таки по структуре пористой резины и по печати дает хоть крохотные, но всё же заметные пробелы. Подумав, что если дед не достанет резины, то и это пойдет, стал вырезать печатку червонную. Вырезал, испытал, затем вырезал печатки пиковые и трефовые. К вечеру печатки были готовые. Но тут пришел дед, принес резину и заявил, что он за эту резину отдал свои еще не держанные в руках карты. Утешая его, мне пришлось пообещать ему еще одну колоду. С самого утра засел за резиновые печатки, но резина не кожа режется, не смотря на мягкость значительно хуже кожи, быстро тупится нож. Но все-таки путем проб ошибок, порезов и проколов рук, к вечеру печатки были готовы, и я начал их доводку… и тут пришла в голову шальная мысль, сделать печатку для тыльной стороны карт, ведь на заштриховку обратной стороны уходит времени больше чем на лицевую. Стал думать, как это воплотить в деле? На столе лежал какой-то журнал, на его обложке был нарисован американский флаг, на нем выделялись на синем фоне белые звезды, и мне подумалось, вырежу маленькую звездочку из металла, накалю ее и приставлю к резине, звездочка прожжет резину, вот тебе и печать, а этих звездочек на печати можно наставить много, затем печатку в чернила и печатай в свое удовольствие одинаковую обратную сторону. В мыслях было все ОК, а на практике не совсем гладко, прожигая резину звездочка оплавляла края резины, и они не ровно выпирали наружу, их надо было ровно срезать, а затем всю печатку шлифовать на шкурке, а потом и на заматированном шкуркой стекле, истратив на все это трое суток. Зато я обзавелся средством массового производства карт, все двенадцать колод отпечатал с утра и до обеда, как с лицевой, так и обратной стороны. С обеда до поздней ночи рисовал вальтов, дам, королей и склеивал лицевые части с обратными и ставил на сушку под стекло. К обеду высохшие были готовы к обрезке и первые уже обрезанные две колоды карт, полюбовавшись ими, тотчас понес деду Матвею. Тот увидел новенькие карты пришел в восторг:

– А я – то, Боря, думал, что их только на заводе, где-то делают! – усадил меня за стол, поставил большую миску с крупными ароматно, пахнущими грушами и яблоками. Съев по паре штук, я поблагодарил деда и спросил разрешения взять пару фруктов с собой пацанам.

Дед заулыбался:

– Бери все с миской, а съедят, пусть принесут обратно!

– Спасибо, дед Матвей, вот обрадуются пацаны! – у деда заблестели глаза.

– Пусть едят на здоровье! – не успев прийти домой, вся орда мальчишек и девчонок во главе с Элкой ждали меня во дворе. Они нюхом чуяли добычу. Элка забрала миску и стала делить каждому поровну, не забыв оставить по яблоку и груше нашим матерям.

Время шло и мне днями приходилось трудиться по починке приносимого поломанного инвентаря, а по вечерам и ночам печатать, рисовать и клеить карты. Наши матери стали называть меня кормильцем.

В селе для эвакуированных были введены продуктовые карточки, на детей было положено 500 грамм хлеба и еще какие-то продукты, но в сельмаге кроме хлеба ничего не было, правда раз в месяц выдавали на душу по 250 грамм сахара или конфет «Подушечек». Отоваривать карточки доверялось только Элке, и она исправно выполняла эту миссию, привозив на тележке деда Матвея семь килограмм хорошего хлеба. А как ждали её, когда знали, что она получает сахар или конфеты? Однако, она до прихода матерей не позволяла никому даже лизнуть сладкого и вся орда, как коты вокруг сметаны крутились у тележки, где в торбочках лежал сахар или конфеты. По возвращении матерей, как правило выдавали на рот по кусочку сахара или по конфете, а остальное пряталось подальше только ведомые им тайники, чтобы растянуть на месяц, пили чай с кусочком сахара только по вечерам.