Читать книгу Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить - Антонина Евстратова - Страница 8

Заканчивался август 1942 года. Мама предупредила, что пора готовиться в школу, но в школу я не пошел. 29 августа поступило распоряжение, отправить эвакуированных в Тамбовскую область с конечным пунктом районный центр Шпикулово, (в разговорной речи и далее «Шпикуловка». ) Нам вернули наших лошадей и телегу, выдали на дорогу заработанные матерями продукты, погрузивши всё в том числе орду, двинулись в путь. Провожать нас собралось много сельчан. Некоторые женщины плакали, ожидая, что и им, наверное, скоро придётся разделить нашу учесть потому, что немцы опять наступают, когда дул западный ветер, днем и ночью со стороны Дона слышался гром неутихающей канонады. Немецкая авиация усилила налеты на крупные населенные пункты и железнодорожные станции и дороги, по которым передвигались войска. Имея опыт, мы перемещались в основном ночью, двигались медленно потому, что кони едва тянули загруженную продовольствием и 12 душами людей телегу, мы едва размещались на ней. Поднимаясь на подъемы мы все спрыгивали с телеги, чтобы лошадям было легче. Продвигались мы по просёлочной дороге, идущей по верху большой долины, а внизу в полутора километре от нас была видна основная дорога, по которой периодически продвигались на запад колонны наших войск и параллельно дороге по обочинам и целинному бездорожью шли на восток непрерывным потоком беженцы, стада и гурты овец, коз, коров и лошадей. Теперь немцы бомбили колонны войск не только днем, но и ночью. По-видимому, у них было достаточно много информации от шпионов со средствами связи на нашей территории. Даже ночью, как только на дороге появлялись войска, минут через десять пятнадцать появлялся их самолет разведчик, прозванный рамой. Сначала он запускал осветительные ракеты, убедившись где войска, тут же прилетали бомбовозы, а с рамы сбрасывали 2—3 осветительных бомбы на парашютах, которые медленно опускаясь, заливали всё вокруг ослепительно белым светом, рама, как правило улетала, а бомбовозы начинали бомбить, делая, как правило 2—3 захода. Мы еще раз убедились правильности родительской тактике передвигаться ночью и проселочными дорогами, на рассвете следующего дня стали выбирать место для дневного отдыха, на лесной дороге встретили деда лесника, он был из села, которое раньше мы покинули, знал меня и всех наших мам. Расспросил куда мы и почему? Предупредил, что под видом вносовцев (Тогда были такие посты воздушного наблюдения за самолетами противника, при их появлении, об этом они по телефону сообщали в штабы, а те предупреждали войска и объекты).

– В лесах и рощах появились немцы в нашей военной форме и говорящие по-русски, опасайтесь их! – предупредил лесник и подсказал, где лучше расположиться на дневку. Там в овраге был ручей с холодной чистой водой и поляна, на которой можно пасти лошадей. Расположившись и накосив травы на подстилку наши взрослые и, дети улеглись спать, а нам с Элкой выпало пасти коней. Я побрел изучать поляну. Не вдалеке услышал стук топора, а через пять минут я увидел шесть солдат. Один офицер, плотный мужчина, похожий на грузина, увидев меня поманил к себе пальцем. Я подошёл.

– А, что ты здесь делаешь, мальчик? – спросил он меня.

– Я пасу лошадей! – ответил я. Он заинтересовался, и расспросил меня обо всем, вынув из кармана шоколадку, дал её мне. Я переломил её пополам, половину засунул в карман для Элки. Обвертка никак не обдиралась и на ней по-немецки было написано (made in germane), для меня это было в новинку, а когда он пошёл осматривать, что делают его солдаты, взял меня за руку и сказал:

– Как только я освобожусь, мы вместе с тобой пойдем в ваш лагерь, познакомимся с вашими матерями и, если потребуется окажу помощь! – мы подошли к солдатам, двое из них копали окоп и, как положено по-русски сматерились. Еще один солдат чистил картошку, видать готовил завтрак. На большом огне стояло четыре банки нашей армейской говяжьей тушенки и банка шпику с той же надписью, что и шоколад. Увидев, что я читаю надпись на банке со шпиком, солдат, как бы мимоходом сказал:

– Трофейная!

Еще двое солдат заготавливали материал для обшивки окопа и наката для землянки. Еще один сидел под дубом и рядом с ним стояла радиостанция, от неё шёл длинный провод прямо на верхушку дуба. Солдат был добродушного вида, в его руках был карабин, на голове надеты наушники, рядом стоял, какой-то аппарат, похожий на опрокинутый велосипед, и от него к радиостанции тянулись два провода красный и зеленый. Соблазнившись добродушной и улыбчивой внешностью солдата, я решил подойти к нему, вдруг даст подержать карабин, или расскажет что-либо о радиостанции и об этом непонятном без переднего колеса велосипеде. И я направился к нему. Не доходя до него шагов пять, лицо его преобразилось, глаза сверкнув стали злыми, карабин направил на меня и рявкнул по-немецки:

– «Хальт!» – я остановился и стоял как вкопанный. Он засмеялся.

– По-немецки это значит стой. Сюда нельзя, иди, там твой офицер, наверное, ищет тебя! – сказал он дружелюбно.

– Нет не ищет, офицер сказал, чтобы я пока погулял здесь, потом пообедаем и вместе пойдем к родителям. А, что вы тут делаете? – он засмеялся и спросил меня:

– Разве не видишь, что ни разу не был на посту ВНОС? – я заулыбался.

– Бывал и знаю, что это такое! – ответил я.

– Ладно, иди гуляй! – я побежал к Элке, рассказал, что видел и сказал, что еще немного побуду там, а потом погоним коней на нашу стоянку. Я шел, не спеша в направлении, где солдаты рыли окоп. Не дойдя шагов восемь увидел на бревне солдат сидевших ко мне спиной и разговаривали в пол голоса по-немецки. Говор был непривычный не такой, как у Еремевских немцев, но я все понимал. Один говорил другому, что перед вылетом сюда он из Кельна получил письмо от сестры, в котором она сообщает, что его невеста «Сучка» Эльза вышла замуж и уже ходит беременной. А другой жаловался, что его родители сильно болеют, а бабушка недавно умерла и её похоронили на её родине в Готте… увидев офицера, один из них сказал:

– Вон идет наш Отто, давай работать, а то он нам шеи свернет!

Они принялись за работу, а я, присевши, обливаясь потом вспомнил о предупреждении лесника, этикетку на шоколадке и банке со шпиком, радиостанцию и реакцию радиста на моё появление и, что на наших постах ВНОС никогда не было радиостанций и, что там всегда не было более трех человек и, что у них я никогда не видел карабинов. У старшего поста на ремне висел наган, а у рядовых винтовочный штык, а здесь у каждого в кобуре на ремне был пистолет и под дубом в козлах стояло шесть карабинов. А тут еще повар рявкнул по-немецки «Эссен», что означало кушать, офицер, смеясь, спросил его:

– Ты что. Василий, учишь немецкий язык? В тыл к немцам нас ещё не скоро забросят! – все засмеялись. Офицер позвал меня, крикнув:

– Эй, парень, иди сюда, будем обедать! – я пошёл ни жив ни мертв. Увидев меня, офицер спросил:

– А, где это ты был, ходил до ветру? – к этому времени, солдаты из веток соорудили стол и накрыли его клеенкой. Повар каждому налил в котелки пшенный суп, а в их крышки наложил тушёную картошку с тушёнкой, а армейские эмалированные кружки подал с кофе. Так-как у меня не было котелка, то мне все это разместили в консервных банках, а ложка у меня была своя большая деревянная.

– Молодец, мальчик! Уважающий себя солдат, всегда должен иметь при себе ложку! – сказал офицер. Радисту повар отнес еду к радиостанции и, как я понял, он ни на минуту не снимал наушники, а солдаты по очереди бегали к непонятному велосипеду, садились на седло и крутили педали. Оказывается, так, они заряжали аккумуляторы рации… Пообедав и перекурив, а курили они, какие-то сигареты, которых до этого я никогда не видел. Наши солдаты курили всегда махорку в самокрутках, а офицеры папиросы. У повара офицер взял две банки тушенки, банку шпику и две пачки прессованного пшена, все аккуратно завернул в газету и скомандовал мне:

– Парень, пошли! – к этому времени Элка угнала уже лошадей на стоянку, и женщины знали, что придет гость. Они сварили украинский борщ и гречневую кашу. Принесенная тушёнка оказалась кстати, запахло мясом, которого давно не пробовали, офицер расточался в любезностях, чувствовалось за несколько минут, он узнал о нас все, но прибежал солдат и сказал, что его вызывают к рации. У женщин, офицер попросил извинения:

– Что поделаешь, служба! – сказал он, пообещав вернуться позже и принести ещё мясных консервов.

Как только он скрылся за деревьями, я взял маму за руку и отвел её в сторону, рассказав всё, что видел в лесу. Мама была решительной и деловой женщиной, сразу без лишних вопросов быстро собрала всех матерей, скомандовав:

– Борька, Элка, запрячь лошадей, всем со своими манатками на телегу, уезжаем! – на чей-то вопрос:

– К чему такая спешка, и надо бы дождаться мясных продуктов! – зло рявкнула:

– Если жить не хотите, оставайтесь, мясо будет из нас! – мы быстро запрягли лошадей и, немедля ни минуты отъехали от этого места. Дорога шла под уклон, мама сама взяла вожжи и поторопила лошадей, свернули на первом же повороте к главной дороге. Недавно, отбомбившиеся самолеты улетели, войск на шоссе не было, но никто не решался по нему не идти не ехать, потому что комендантская машина курсировала по нему туда и обратно, а до очередного комендантского поста было еще километров пятнадцать.

Опасаясь погони в надежде натолкнуться на патрульную машину, мама свернула на шоссе и погнала взмыленных лошадей, приговаривая и плача навзрыд.

– Милые, пожалуйста быстрее, вывезите, родные! – а кони, будто понимая, неслись во всю свою мощь, а патрульной машины все не было и не было. Совсем скоро нас начала обгонять военная легковая машина. Мама свернула и остановила лошадей поперек дороги, загораживая проезд. С машины выпрыгнул молоденький офицер и размахивая наганом заорал матом на маму:

– Что ты, стерва, растуды твою туды мать! Здесь в машине едет по важным и срочным делам генерал, а ты дорогу ему загораживаешь! – мама нашлась и ответила:

– У меня, как раз есть важное сообщение! – открыв дверцу машины из неё вышел старый генерал и тихим голосом вежливо обратился к маме:

– Мадам, пожалуйста скажите, что за сообщение есть у вас ко мне? – мама все ему рассказала, он поблагодарил её, со всеми попрощался и предупредил:

– Дальше езжайте по шоссе, вас минут через 10 найдут и примут все необходимые в таких случаях меры! – и действительно, вскоре подъехали две грузовые машины полные солдат с винтовками и два офицера, старый капитан и младший лейтенант. Они все расспросили и посоветовали маме добраться до комендантского поста.

– Вас уже ждут, там будете до нашего возвращения! – оставив двух старых солдат для нашей охраны, капитан попросил маму, отпустить меня поехать с ними, чтобы показать дорогу, где я встретил немцев. Сначала мама наотрез отказалась, но капитан заверил её, что со мной ничего не случится и я буду все время с водителем в машине. Мама отпустила меня, напомнив:

– Никуда без надобности не суй свой любознательный нос! – я пообещал ей. Мы добрались до нашей стоянки, я показал поляну, на которой мы пасли лошадей и, как пройти к посту. Капитан построил солдат в цепь, они зарядили винтовки и медленно пошли в сторону поста через лес и кустарники. Минут через тридцать прибежал ординарец капитана и сказал, что не успели совсем на немного, с затушенного водой костра ещё шел пар. А розыскная собака взяла след в противоположную сторону от шоссе, но через 300 метров потеряла его, видать они чем-то присыпали свои следы.

Ординарец привел меня на пост к капитану, он дотошно расспрашивал меня, где у них, что было, зарисовал. Просил описать внешность каждого, а когда я сказал, что мне легче их нарисовать обрадовался, дал простой очень мягкий карандаш и тетрадку в клеточку:

– Ты мне их лица рисуй на полную страницу! – я как мог вспомнить, так и нарисовал. Когда закончил, посмотрел и понял, все похожи. Потом поехали на комендантский пост, там в ближней к посту роще возле небольших прудов расположилась вся наша диаспора… капитан меня спросил:

– А как я узнаю, что похоже их нарисовал? – я попросил у него тот же карандаш и тетрадку, глядя на него, не отрывая от листа карандаш, навел контур его лица, а затем нарисовал его глаза и улыбающийся рот, протянув ему тетрадь, он внимательно посмотрел.

– Неужели это я? – сказал он и стал рыться в кармане гимнастерки, достал маленькое зеркальце, посмотрел в него:

– В целом похож! – заявил он и протянул тетрадку младшему лейтенанту. Тот посмотрел.

– Как вылитый, тютелька в тютельку! – сказал он. Капитан вложил тетрадку в полевую сумку, посмотрел на меня:

– Сколько тебе лет? – просил он.

– Идет десятый. – ответил я. Мне так хотелось казаться старше, а я был маленький, худенький заморыш. Капитан покачал головой.

– Вот и мои, где-то, как вы скитаются, было бы тебе хотя бы лет шестнадцать, забрали бы тебя к нам в управление рисовать морды шпионов и диверсантов. Ну спасибо, сынок, за помощь, мы все равно их отловим! – он поблагодарил мать, выписал ей пропуск, разрешающий двигаться по шоссе, когда там не идут войска.

– И советую, не двигаться по лесным дорогам, там орудуют шпионы, диверсанты, дезертиры и беглые бандиты. Останавливайтесь, как можно дальше от дороги, но так, чтобы её было видно, пережидайте утреннюю бомбёжку и, как только улетит рама, сразу выходите на дорогу и гоните, у вас на это будет 3—4 часа потому, что самолетам надо долететь до аэродрома, заправиться, загрузиться, летчики должны пообедать, а раме от диверсантов получить сообщение о появлении целей. В любом случае, увидев раму быстрей покидайте дорогу, как можно дальше. И вот еще что, на каждом комендантском посту вас будут проверять и регистрировать для вашей безопасности. Приглядывайтесь к лицам, проходящих и проезжающих людей, вдруг узнаете этого майора диверсанта! А ты, Борис, знаешь их всех в лицо.

– Да, я буду смотреть! – пообещал я. – капитан еще поблагодарил нас за сообщение, и мы расстались.

Практически на своей шкуре мы изучали возможности выжить военное лихое время. Первые дни мы внимательно вглядывались во всех, но потом все примелькалось, и мы забыли своё обещание. Как-то утром после бомбежки мы выбирались на шоссе и ожидали, когда пройдет небольшая колонна машин, как вдруг все увидели, как по дороге мчится лакированная черная тачанка, запряженная тройкой гривастых серых в яблоках лошадей, а в тачанке сидят трое одинаково одетых в белые холщовые вышитые рубахи, черные брюки и хромовые сапоги, подпоясанные какими-то жёлтыми шнурами с кисточками. Один из них сидел впереди и лихо гикая правил лошадьми, а двое важно упираясь в мягкие кожаные, как у кресла спинки сидели неподвижно, держа впереди себя блестящие, кожаные портфели. Видя, несущуюся красивую тройку и красиво одетых людей в месте, дымящимся от взрывов бомб, все, как оцепенели от вида красоты происходящего на совсем неподходящем пейзажном фоне. Тем более, что тройка неслась по шоссе, не ожидая, пока пройдет военная колонна, что-то в кучере, управлявшем лошадьми тачанки, показалось мне до боли знакомым. Его черные волосы развевались на ветру и уже, когда они промчались мимо, обдав нас пылью, мы с мамой переглянулись и одновременно поняли, это же майор диверсант Отто. Патрульных машин не наблюдалось, оставленный последний комендантский пост был в километрах пятнадцати сзади нас, впереди пост был в километрах трех четырех. Мама тотчас вывела лошадей на дорогу и погнала во всю прыть. Прибыв на пост и спросив у постового, где начальник поста, тот кивнул в сторону дощатого домика. Мама побежала туда, я увязался за ней. Постучали в дверь, оттуда вышла высокая красивая женщина офицер в сапогах, синем галифе, зелёных гимнастерке и пилотке. Мама, волнуясь, сбивчиво начала ей объяснять. На что, она ответила:

– Женщина, успокойтесь, мы проверяли у них документы, там все в порядке, это районное начальство! – но мама продолжала настаивать на своем.

– Успокойтесь, сейчас я зарегистрирую вас и езжайте с Богом, а то скоро опять начнется бомбежка! – заявила офицерша.

– В таких случаях, капитан Терещенко велел звонить лично ему! – сказала мама. С офицерши мигом исчезла маска величия, она сразу же стала крутить ручку телефона и вызывать капитана. Ответив, Терещенко попросил к телефону маму, но она, разволновавшись не могла ему толком всё объяснить, тогда он потребовал к телефону меня, но я тоже разволновался из-за того, что в жизни первый раз разговариваю по телефону, одно понял капитан, что мы видели диверсанта майора Отто. Капитан сказал офицерше отправить нас в какой-то карьер, а то скоро начнется бомбёжка.

Вскоре показался мотоцикл с коляской, на нем сидел знакомый нам младший лейтенант Вася, а на заднем сидении сидел капитанский ординарец, рулил сам капитан, он сразу же пошел к маме, к этому времени, она уже успокоилась и толково все ему рассказала. Я вертелся вокруг мотоцикла, он был большой, на баке с обоих сторон выпукло выступали немецкие буквы ВМW. Лейтенант Вася, он теперь в петлицах имел по два кубика рассказал, что мотоцикл трофейный, и они захватили его здесь на нашей территории в бою с диверсантами. Затем подошли знакомые нам машины с солдатами, и капитан, оставив двух солдат для нашей охраны, мотивируя тем, что диверсант тоже мог нас узнать и предпримет меры к нашей ликвидации. Они поехали в районный центр, а нас не выпускали с карьера до их возвращения. Вернулись они оттуда поздно перед самым заходом солнца. Вася был ранен в шею, и был красиво, как шарфом перебинтован, сидел он на заднем сидении мотоцикла, в коляске лежал связанный конскими шлеями диверсант Отто с разбитым носом и губами. Увидев меня, он несколько раз зло просипел:

– Venin night dank bares russischec Schwerin… Virk allege ubtrsetzen See ale! – что означало: маленькая не благодарная русская свинья! Я страшно обиделся, что назвали меня маленькой свиньей, а не большой. Мне всегда хотелось быть большим. А Отто не переставал угрожать:

– Мы все равно всех вас перевешаем! – ещё четыре трупа лежали в кузовах машин, не доставало только радиста и повара. Но капитан обещал всех отловить и расстрелять.

Закончилась третья за день бомбежка и нам разрешили ехать. До утра на дороге не было войск, и мы за ночь проехали километров двадцать. Расположились в каком-то овраге вдали от дороги. Не вдалеке было скошенное от овса поле, и мы с Элкой до утра должны были пасти лошадей. На поле была копёнка овсяной соломы. Накрапывал мелкий холодный дождик, мы, зарывшись в солому болтали о том, как хорошо было в довоенной жизни, сколько у кого было дома сахара и конфет, и не надо было прятаться от самолетов. Незаметно мы уснули. Первой проснулась Элка и не своим голосом сразу заорала:

– Боря, лошадей нетууу! – всходило солнце, дождь перестал, местность просматривалась далеко, но лошадей не было видно…

– Стреноженные они уйти далеко не могли, а стояли они возле копёнки, где мы спали, знать их угнали! – сказала Элка.

Земля была сырая и следы копыт вывели на край поля, где была полевая почти, заросшая травой дорога ведущая в овраг, где мы расположились на ночёвку, прибежав туда, мы увидели, что моя испуганная мама седлает серого, а Элкина мама седлает другого, у костра сидят двое ребят Элкиного возраста, руки у них связаны веревкой. Увидев нас, матери обрадовались, но моя мама от радости не забыла перетянуть меня подпругой по спине и с пристрастием, я взвыл, но мама сказала:

– Цыц! А то еще добавлю! – оказалось, эти парни умыкнули, рас треножив наших лошадей решили угнать их к себе в недалеко расположенный хутор. Дорога чрез овраг к ним была ближе и по ней редко кто ходил и ездил. Но они не знали, что в овраге кто-то есть. Матери к этому времени проснулись и начали готовить не хитрый завтрак, а лошади, увидев свою телегу, хозяев и приготовленные для них ведра с водой, заартачились идти дальше и заржали. Женщины, услышав, обернулись на ржание, вместо нас увидели этих угонщиков, кинулись к ним. Они пытались убежать, но тетя Галя Элкина мама одно из них поймала, и держа за ухо, крикнула второму:

– Лучше стой, не то сообщу в комендатуру! – видать они знали, иметь дела с этой организацией не стоит, потому, что она имела полномочия расстреливать на месте преступления грабителей, мародёров, паникеров, предателей, шпионов и диверсантов, если не представляется возможности взять их живыми. Матери связали им руки, с пристрастием начали допрос, добиваясь от них сведений об Элке и мне. Они стали рассказывать:

– Там никого не было, лошади далеко ходили от копенки, и мы никого не видели. Подумали, что лошади бесхозные поэтому расстреножили и погнали в хутор! – но когда мама взяла в руки подпругу и подошла к ним со словами:

– Сейчас вы мне всю правду выложите! – они видели, как я заорал после опоясывающей подпругой мою спину, мигом во всем признались, и получив от женщин по ушам и по задницам, с назиданиями были отпущены домой. Мне было обидно, я испытал на своей шкуре, что такое подпруга, а они только испытали её предвкушение. Больше мы никогда не спали в ночном дозоре.

Продвигаться к конечной цели становилось все труднее, постоянно моросил дождь, по утрам начались заморозки, матери напяливали на нас все, что можно. Продвигались в сутки максимум на 15—18 километров из-за забитости дорог, шедших навстречу войск непролазной грязи и регулярных бомбежек, к которым мы настолько привыкли, и когда они запаздывали все начинали волноваться, потому, что перед ними люди рассосредотачивались от дороги на целый километр и более. Ждали, когда появится «Рама», а затем прилетят бомбовозы и начнется светопредставление, в котором кому-то крупно не повезет. Наших самолетов было почти невидно, только изредка пролетали в сторону фронта бомбардировщики и, отбомбившись возвращались назад значительно в меньшем количестве. Мы понимали, они там погибли. По мере удаления нас от фронта количество бомбежек помаленьку сокращалось, сначала вместо постоянных трех стало две потом одна.

Когда до Шпикуловки осталось 60 километров, мы свернули на другую дорогу. По ней войска не продвигались и бомбежки прекратились. Но случилась очередная беда. Отъехав от развилки километров 10 у нашей телеги развалилось левое заднее колесо и так развалилось, чтобы починить его не представлялось возможным. Подъехавшие к нам два деда осмотрели поломку, покачали головами и посоветовали:

– Идите назад на развилку, там чуть дальше комендантского поста валяются несколько разбитых бомбами телег, на них остались целыми колеса, другого выхода для вас нет! Замерьте высоту колеса и размер оси по посадке на ось и ширину от чеки! – замерив прутом, срезанным от вербы, сделали на нем отметины, и мы с мамой вдвоем, взяв топор, пошли до поста. До него было далеко около десяти, а может больше километров. Вскоре услышали Элкины вопли:

– Подождите, я с вамиии! – подождали, она догнала нас, пошли втроем. Пришли до поста, спросили у начальника разрешения:

– Разрешите нам снять колесо с разбитой телеги, на нашей колесо полностью развалилось, а нам ещё 50 километров добираться до места! – он разрешил и посоветовал:

– Возьмите два колеса. – и дал с нами солдата на помощь. Перемерив все колеса от разбитых телег, там ничего подходящего не нашли. Степан Андреевич, так звали солдата сказал:

– Надо пройти дальше, там есть целая гора разбитых телег и машин, которых свозили туда после бомбежек! – там мы быстро нашли подходящие колеса, но точно таких по высоте не было. С военных телег колеса были по высоте больше, а с других меньше. Степан Андреевич велел взять армейское колесо и одно колесо меньше, вырубив из росшего кустарника импровизированные оси, вставил их в колеса и показал, как их катить. Мы не сообразили взять с собой лошадей, нести колеса не представлялось возможным, они для нас были слишком тяжелыми. Взявшись за ось с одной стороны Элка, с другой стороны я, колесо довольно легко катилось. Солнце катилось к западу. Мы добрались до поста, Степан Андреевич принес нам кипятка и по два больших сухаря. Мы стали подкрепляться, а он к оси другого колеса прибил две длинные палки, теперь колесо можно было катить перед собой или тянуть за собой. Поблагодарив всех на посту, мы покатили колеса сначала резво, а потом всё медленнее и медленнее, на километрах трех мы все выбелись из сил, а тут на наше несчастье начал накрапывать дождь, ноги скользили, на колесо налипла грязь, каждые 15—20 метров останавливались отдыхать. Стало совсем темно, холодно, подул ветер, а до ждущей нас телеги было ещё далеко. Я знаю точно, на свете есть Бог! Когда казалось ещё немного и упадем от усталости прямо в грязь, вдруг сзади нас послышался скрип и чваканье грязи под копытами лошади, нас догнала телега, это были дрожки в них сидела тетка, а вся доска была уставлена большими флягами с молоком. Тетка остановила лошадь, сняла с передка телеги горящий фонарь летучая мышь, подняла над головой, рассмотрела нас:

– Родимые, что случилось, куда вы в ночь катите эти колеса? – мама все ей рассказала, они обе поплакали, потом тетка сказала:

– Давайте погрузим колеса на фляги и привяжем, а я довезу их до вашей телеги и там оставлю. Все равно посадить кого-либо некуда, да и мой воронок не потянет! – избавившись от колес мы пошли резвей, ориентируясь на мелькавший впереди нас огонек фонаря. Часа через два мы пришли к телеге там была одна тетя Галя Элкина мама, остальные ушли к большой скирде соломы и там спали, но о нас не забыли, наносив под телегу довольно много соломы, в которую недолго думая зарылись и моментально заснули. Проснувшись утром сразу принялись за установку колеса, но силами женщин поднять телегу, чтобы надеть колесо не получилось, пришлось снять оглоблю ею подважить телегу и поставить большее по размеру, забив чеку определили, что телега перекосилась несколько на правое переднее колесо.

– Ну и ладно, как ни будь доедем, осталось не так далеко! – сказала мама. Двинувшись в путь поняли, колесо ходу не мешает. Дальнейший наш путь обошелся без приключений, к отсутствию постоянных бомбежек и все, что было связано с ними привыкли быстро, но глаза машинально шарили по небу и выискивали злосчастную «Раму».