Читать книгу Дитя ракитовой воды - Ася Кефэ - Страница 4

Глава 4

Оглавление

Комната прабабушки Полины встретила тусклым полумраком. Света щёлкнула выключателем — под потолком загорелась одинокая лампочка под старым матовым абажуром, превращая всё вокруг в выцветшую открытку.

Комната была узкая и вытянутая. Кровать с тёмным, почти чёрным покрывалом с подзором из кружева. Подушки, накрытые тканью с вышивкой и кружевом. Тяжёлый платяной шкаф, комод, на котором лежала салфетка с вышивкой — странные цветы и геометрические узоры, не то русские, не то белорусские, не то польские. На стене — несколько фотографий в потемневших рамках.

Света подошла ближе. На одном фото — женщина в рубахе с вышивкой и круглыми бусами на шее, взгляд прямой, жёсткий. Подписи не было, но она безошибочно узнала в этой тяжёлой линии рта Полину — прабабку, которая казалась вечной и умерла всё равно както внезапно.

На другом — семья: мужчина в сюртуке, женщина в длинном платье, трое детей. Внизу аккуратным, старорежимным почерком было выведено: «Козловские Винцента и…» Дальше шли размазанные буквы и цифры.

— Польские корни, — чуть усмехнулась Света. — Да, наградили вы меня этим колючим взглядом и сжатыми узкими губами.

Главным пятном в комнате была, как и прежде, завешенная икона над кроватью. Прямоугольник плотной ткани, прибитой по краю маленькими гвоздиками. В детстве Свету к этому углу почти не подпускали. «Не трогай. Это бабушкино. Не игрушка». Отсюда всегда веяло чемто чужим, тяжёлым и… очень взрослым.

Взрослых давно не было в этом доме, а она за столько лет так и не решилась подойти в этот угол и посмотреть на то, что пряталось за тканью. Света остановилась напротив, сложила руки на груди.

Чикчик.

Она разворачивается, уходит обратно в комнату с камином, закрывает эту дверь, как закрывала все такие двери в своей жизни. Не знать — проще. Пусть завешенная доска так и останется фоном для чьихто старых криков.

Или — снимает ткань, видит чтото ужасное: странные глаза, кровь, потёки… И окончательно подтверждает: да, семейка у них та ещё. Добро пожаловать в клуб сумасшедших!

— Ну да, — тихо сказала она. — Конечно, именно так всё и будет.

Рука сама потянулась к ткани. Она удивлённо отметила, что пальцы совсем не дрожат. Материя снялась легко, чуть хрустнув в местах, где прикипела к гвоздикам. Под ней открылась икона.

На потемневшем золотистом фоне — лицо Богородицы. Лицо было тёмное — не просто загорелое, а почти оливковочёрное. Такие же тёмные руки, держащие младенца. Взгляд — тяжёлый, внимательный, не добрый и не злой. Как будто смотрит сквозь.

— Что же с тобой произошло? Почему ты такая чёрная? — прошептала Света.

В этот момент изза туч робко вылезло зимнее солнце. Узкая полоска света пробилась сквозь маленькое окошко, скользнула по раме, по лицу, отразилась в лакированной поверхности и коротко ударила Свете прямо в глаза. Она зажмурилась, отступила на шаг. Сердце дёрнулось, как от неожиданного хлопка.

Гдето очень близко, совсем не звуком, а говорящей мыслью раздалось: «Наконецто. Ты пришла». Света не была уверена, услышала ли это ушами, или это просто её сознание с ней же разговаривает. Но прозвучало отчётливо — не как обычный внутренний монолог.

Грудь сжало. В голове уже привычно вспыхнуло: «Ну вот, поехало. Голоса».

Света медленно выдохнула, шагнула назад, почти нащупывая пяткой порог. Она развернулась, вышла в коридор и плотно прикрыла за собой дверь, ощущая спиной, как глаза с иконы смотрят ей в спину пронизывающим взглядом.

В кухне на столе валялась её сумка, гдето в глубине — рецепт, выданный пару недель назад, и коробки с таблетками.

Телефон лежал рядом с кружкой. Гудки тянулись долго. Наконец в трубке щёлкнуло.

— Левин, — отозвался спокойный голос.

— Дмитрий Иванович, это Света, — сказала она и вдруг поняла, что голос у неё действительно дрожит. — Вы… говорили, можно звонить, если станет совсем… странно.

— Угу, — коротко ответил он. — Что произошло?

Она замялась. «Я сняла тряпку с иконы и услышала: Наконецто!» — звучало как диагноз.

— У меня… опять начались картинки, — выдохнула она. — Как мы говорили. Только сильнее. И… голос. Как будто… не мой.

— Светлана, — врач говорил ровно, почти лениво. — Вы сейчас где? В городе?

— На даче, — ответила она. — В нашем доме. Семейном.

— Одна?

— Да.

Пауза.

— Хорошо. Давайте по порядку. Картинки — те же, что раньше? Альтернативные версии событий?

— Да. Только… их стало больше. Не только про будущее, но и про прошлое. Я нашла старый дневник. Детский. И… там я пишу: «Привет, девочка». Сейчас… словно эта девочка ответила. Плюс… — она сглотнула. — Плюс я открыла одну штуку, про которую мне всю жизнь говорили: «Не трогай». И… стало както… чересчур.

— Это связано с семьёй? — уточнил он.

— Да, — коротко сказала Света.

— Ладно. Смотрите, учитывая ваш фон и то, что вы рассказываете, это похоже на обострение, возможно, на фоне стресса. Ничего катастрофического, но игнорировать не стоит. У вас под рукой препараты?

Она посмотрела на сумку.

— Да.

— Всё это время вы пили, как я назначал?

Секунда честности.

— Да. — Вдох. — Иногда… забывала.

Он чуть слышно вздохнул.

— Такое бывает. На ближайшую неделю я бы рекомендовал увеличить дозу на полтаблетки, потом вернуться к полной и две недели её выдержать. Не экспериментировать. И ещё, — добавил он, — постарайтесь вернуться в город. Если завтрапослезавтра состояние не улучшится, приходите ко мне очно. Договорились?

Света уставилась в угол, где потолок упирался в стену.

— А… голос? — спросила она. — Это… уже… то самое?

— Это может быть проявлением той же диссоциации, — спокойно ответил он. — Мозг так справляется с перенапряжением. Я вас очень прошу сейчас не углубляться ни в какие истории, проклятия и прочие детские страшилки. Это топливо для симптомов. Лекарства, сон, еда, остальное — потом.

— Поняла, — сказала Света. — Спасибо.

Она отключилась, положила телефон на стол и какоето время просто смотрела на него. Потом медленно расстегнула сумку, нашла рецепт и блистеры. Коробки глухо ударились об стол.

Под пальцами зашуршала бумага рецепта. Почерк врача, штампы, латинские названия. Одно из них она раньше мельком видела, но не вчитывалась, откладывая «на потом».

Сейчас «потом» наступило. Она открыла инструкцию первого препарата. «Показания к применению: шизофрения и другие психотические расстройства…» Света почувствовала, как внутри чтото медленно уходит вниз, в пол. Как каблук, проваливающийся в скрытую яму.

— Отлично, — сказала она себе. — Значит, я всётаки не просто «устала». Я — пакет симптомов, для которых есть отдельная строка в МКБ.

В голове тут же всплыло: «Бабушка сказала маме, что у неё с головой плохо и что я в неё могу пойти. Мама сказала, что у нас в роду всегда были чокнутые, это наследственность».

В этот момент, отчётливо, почти как шёпот рядом с ухом, прозвучало:

— Не пей.

Она вздрогнула, обернулась. Кухня была пустой. Только холодильник гудел в углу.

— Сначала посмотри, — добавил тот же голос. — В бумагах. Там — всё.

Она сжала рецепт в пальцах. Бумага смялась.

Чикчик.

Вариант один: послушать врача. Проглотить эти маленькие белые таблетки, выключить все голоса — свои, чужие, придуманной девочки. Стать послушной, ровной, тихой. Как мама в последние годы.

Вариант два: послушать вот это. Кто бы там ни был. И пойти не к аптечке, а к старым коробкам, которые пылятся в комнате. В архив, от которого всю жизнь отмахивалась.

Света взяла одну таблетку из блистера. Подержала на ладони. Она была крошечной, почти смешной — столько вокруг неё драм и диагнозов. Потом аккуратно убрала её обратно, защёлкнула фольгу. Положила рецепт поверх коробки, как крышку.

— Подождут, — сказала она вслух. — Если что, с ума я всегда успею сойти.

Света вернулась туда, где сегодня всё и началось: в кабинетбиблиотеку. Коробки с бумагами стояли внизу, под стеллажом. Она вытащила одну, поставила на стол. Крышка слетела, взметнув облачко пыли. Внутри — свалка из всего подряд: потрёпанных конвертов, пожелтевших свидетельств, фотографий, какихто тетрадных листов, схем, обрывков писем. Пахло бумагой и стариной.

Она села, подтянула коробку ближе и начала разбирать. Свидетельство о рождении прабабушки: дата дореволюционная, с ятями. Место — какаято деревня с белорусским привкусом, выговорить сложно.

Выцветшее письмо, написанное наклонным почерком, с краями, подгоревшими или выцветшими. Часть фраз — попольски, часть — порусски. Она ловила знакомые слова, остальное скользило мимо:

«…uciekliśmy w lasy» — «…мы ушли в леса».

«…ikonę Czarnej Matki Boskiej chowamy» — «…иконе Чёрной Матки Боски бережём».

«…tu, na naszych bagnach, nikt oprócz Niej nas nie słyszy» — «…тут, в наших болотах, никто, кроме неё, нас не слышит».

Света перечитала строку про «Чёрную Матку Боску» дважды. Взглянула в сторону комнаты Полины, где над кроватью недавно снова повесила ткань, не решившись оставить икону голой.

На дне коробки нашлась фотография: мужчина с усами, в старом пиджаке, рядом женщина с косой, у её ног — девочка лет десяти с прямыми волосами и знакомыми глазами.

— А я никого и не знаю, — протянула Света.

Она отложила фотографию, достала ещё несколько бумаг. Среди них — аккуратно сложенный, исчерканный листок, местами совсем вытертый. Разборчиво читался только кусок:

«…клялася ѧ предъ Маткꙗ Бóскою, ꙗко лѣчити бꙋдꙋ, дóколѣ си́лы въ тѣлѣ стоѧтъ, но дѣвку спасти не сподóбихсѧ. И проклѧ́ла мѧ мáти єѧ̀ и вéсь родъ мóй, дабꙋ и у насъ дѣ́вки гибли. Молихсѧ икóнѣ, и лѣсꙋ, и водáмъ, но всѧ мóгомо ми́ бѣ — тóкмо смéрть умáлить и задéржати. Нынѣ выживáютъ, но рáзумъ не вѣ́стной дáетсѧ. И́же сié прочтéтъ, да пóмнитъ: за кáждꙋю спасéннꙋю жи́знь и́ноѭ цѣнóю платитсѧ…»

Чернила в конце поплыли, строка обрывалась. Света сидела, держа листок двумя пальцами. В телефоне мигнул экран — доктор пытался перезвонить. Она не взяла.

«Лечить, не успела спасти, прокляла, погибают девки, выживают, но не все в уме, — перебирала она в голове слова. — Прекрасный набор для семейной легенды. И… очень похожий на то, что происходит по факту».

На столе уже лежали: лекарство, которое она не выпила; письма о лесах и Костюшко; детский дневник с «привет, девочка». Дом тихо дышал вокруг. Гдето внутри, далеко, тот, кто вздохнул «ты давно со мной не говорила», молчал, но не исчез.

— Ладно, — сказала Света. — Раз уж я всё равно официально «с наследственностью», будет честно хотя бы узнать, откуда она растёт.

Она придвинула коробку поближе и полезла дальше.

Дитя ракитовой воды

Подняться наверх