Читать книгу Дива - Дейзи Гудвин - Страница 10

Когда Мария подъехала к зданию Метрополитен-оперы, на тротуаре уже собралась толпа. Она сняла обычные очки и надела солнцезащитные, но с минусовыми линзами.

Так она могла выглядеть как примадонна, которую все ожидали увидеть, и при этом без труда найти служебный вход в театр. Удивительно, что в день репетиции здесь собралось столько людей. В Милане такого бы никогда не случилось. Интересно, сколько нетерпеливых поклонников, которых она видела в окно автомобиля, слышали ее пение? Она вспомнила, что в Америке слава не была показателем таланта.

Мария улыбалась и раздавала автографы, пробираясь к служебному входу. Пока она ждала, когда откроется дверь, бледный молодой человек протянул ей красную розу.

– Я увидел вас во плоти, мадам Каллас, и могу умереть счастливым, – проговорил он со слезами на глазах.

– Возможно, вам сначала стоит послушать, как я пою, – отрезала Мария и исчезла в театре, передав цветок Тите, который, как обычно, шел на пару шагов позади.

Мария пришла чуть раньше, как и всегда. Она знала, что именитый тенор Марио дель Монако традиционно опоздает, но ей нравилось появляться первой и уходить последней. Эта «Норма» должна была стать совершенством.

На второй день репетиций Мария сорвала второй акт с Марио, который играл ее возлюбленного Поллиона. Режиссер попросил их подойти поближе друг к другу во время исполнения дуэта, и Марио, как обычно небритый и потный, притянул ее к себе.

– Вот так? – спросил он режиссера и положил руку на правую грудь Марии.

Она отпрыгнула, будто ее ужалили, и ударила партнера по лицу.

– Нет, не так, testa di cazzo[4]! – гневно ответила Мария.

Марио отступил, потирая щеку.

– Расслабься, и сможешь попасть в верхнюю до, вместо того чтобы скулить, как умирающая кошка.

Мария занесла руку для еще одной пощечины, но, заметив ДеДжерасимо в углу репетиционного зала, передумала. Она хотела все сделать идеально, а ссора с Марио в этом не помогла бы. Все теноры, с которыми ей доводилось петь, считали, что она находит их неотразимыми. Как они не понимали, что чувства, которые она играла на сцене, не переносились в реальную жизнь? Режиссер примирительно поднял руки вверх.

– Ладно, ребята, остыньте! Объявляю десятиминутный перерыв.

По пути в гримерную Марию догнала Мими, юная меццо-сопрано, исполнявшая партию Адальгизы – соперницы Нормы за сердце Поллиона.

– Марио – просто свинья. Он всегда лапает меня во время дуэта. Спасибо за то, что поставили его на место.

Мария улыбнулась и положила руку на плечо девушки.

– Не потакай ему, Мими. Это все клоунада. Однажды он проделал то же самое на сцене, чтобы позлить меня, потому что завидовал, что меня чаще вызывают на поклоны.

Мими посмотрела на нее с восхищением.

– Он должен быть благодарен за то, что ему посчастливилось петь с вами. Рядом с вами все звучат лучше. Каждый раз, слушая вас, я узнаю что-то новое.

Мария кивнула:

– Это потому, что ты – настоящая артистка. Такие, как мы, учатся друг у друга. А Марио всего лишь исполнитель. Он думает, что управляет музыкой; но мы-то знаем, что служим своим голосам, а не наоборот.

Наклонившись, она обняла Мими, а та сказала:

– Вы совсем не такая, какой я вас себе представляла. Все говорили, что вы просто ужасны.

Мария рассмеялась:

– О, я могу быть и такой, Мими.

Вернувшись в гримерную, Мария услышала стук в дверь. Вошел Бинг, он был хмур и бледен.

– Я слышал о том, что произошло на репетиции. Такому поведению могут потворствовать в Ла Скала, но не здесь.

Он осуждающе посмотрел на Марию. Поняв, что он имеет в виду, она ахнула от негодования:

– Ни в одном театре на земле я не позволю грубо с собой обращаться, мистер Бинг. Если Марио дель Монако ведет себя как придурок, я буду относиться к нему как к придурку.

– Но дать ему пощечину на глазах у всех… – Бинг чуть не погрозил ей пальцем.

– Он неподобающим образом положил руку мне на грудь.

Бинг передернул плечами:

– Марио говорит, что это произошло случайно. Вы могли бы, по крайней мере, усомниться в его мотивах, прежде чем бить по лицу.

Мария повысила голос на полтона:

– Возможно, я бы так и сделала, если бы это случилось впервые. Но Марио уже не раз «случайно» распускает руки, и я этого не потерплю!

Бинг вздохнул:

– Он ждет извинений.

– Как и я.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Наконец Мария сказала, не отводя взгляда:

– Я пожму ему руку, если он ее предложит. И хватит тратить мое время впустую.

Бинг вышел из гримерной, а Мария огляделась в поисках чего-нибудь, что можно разбить.

* * *

Генеральная репетиция прошла лучше, чем ожидала Мария. Раньше она не выступала на сцене без очков, но, похоже, ее мысленные расчеты были верны. Если дирижер сохранит взятый сегодня темп, она будет точно знать, сколько времени ей потребуется, чтобы добраться от одного края сцены до другого без происшествий. А Марио, несмотря на все его недостатки, был лучшим Поллионом, с которым она когда-либо пела.

Она прикоснулась к иконке Богородицы, которую всегда хранила в гримерной. Думать о том, что все идет хорошо, – плохая примета. Древние греки не без причины порицали заносчивость.

Вошел Тита. Он в последний раз наблюдал за происходящим из зрительного зала – во время спектаклей он всегда стоял за кулисами.

– Ну как?

– Это одно из твоих лучших выступлений, tesoro[5]. Я прослезился, когда ты пела Casta diva[6].

Тита положил руки ей на плечи и поцеловал в шею. Мария сжала его руку.

– Какое счастье, что у меня есть ты, Тита. Я знаю, что ты всегда рядом, что ты присматриваешь за мной.

– Так будет всегда, carissima[7].

Супруги переглянулись в зеркале и улыбнулись друг другу. Они очень сближались перед спектаклем. Баттиста точно знал, как успокоить страхи Марии. Он присутствовал при каждом ее выходе на сцену с тех пор, как они впервые встретились в Вероне. Она знала: он не кривит душой, говоря, что это было одно из ее лучших выступлений.

– Ты пошлешь от меня цветы Мими в честь премьеры?

– Конечно. А Марио?

Мария пожала плечами:

– Как хочешь.

– Помни, Мария, тебе платят гораздо больше, чем ему.

– Еще бы! Публика приходит посмотреть именно на меня.

Баттиста любил лишний раз напомнить Марии о том, каких успехов он достигал в переговорах от имени супруги, а она парировала, что все это заслужила.

Раздался стук в дверь. Мария поняла, что это Бинг. Каждый руководитель по-своему объявлял о своем прибытии. Директор Ла Скала Антонио Гирингелли врывался в гримерную, чуть не выбивая дверь. Бинг же был деликатен, но в его поведении читался некий укор.

В руке он держал нечто яркое. Мария надела очки, чтобы получше рассмотреть, что он принес.

– Это сигнальный экземпляр журнала Time. Завтра он появится во всех газетных киосках.

Мария заметила, что тон Бинга был нарочито спокойным.

Она взглянула на свой портрет на обложке. Фотография была старая, и она с трудом могла себя узнать. В правом нижнем углу было написано: «СОПРАНО КАЛЛАС».

Она открыла журнал на заложенной Бингом странице и прочла: «Оперная дива, ненавидимая коллегами и любимая публикой, как никто другой». Мария посмотрела на Бинга, старательно изучавшего потолок, и фыркнула:

– Меня бы здесь не было, если бы все было наоборот, не так ли?

Менегини, тонко чувствующий настроения жены, даже не понимая ни слова, встревожился.

Мария стала читать дальше, и ее глаза округлились от ужаса. Ее руки так сильно дрожали, что она с трудом могла разобрать слова: «Миссис Каллас вернулась в Афины с Джеки, они бедствовали. В 1951 году она написала Марии письмо – попросила 100 долларов “на хлеб насущный”. Мария ответила: “Не приходи к нам со своими проблемами. Я всю жизнь отрабатывала свои деньги, и ты еще достаточно молода, чтобы работать. Не можешь заработать на жизнь? Выпрыгни из окна или утопись”».

Мария швырнула журнал в Бинга.

– Я никогда ей этого не писала. Она лживая стерва, а виноваты во всем вы, мистер Рудольф Бинг.

Бинг моргнул, но в остальном ничем не выдал своих чувств.

– В статье также говорится, что вы величайшая певица современности.

– И это должно меня утешить? Я действительно величайшая певица современности. А эта статья полна лжи. Я подам на журнал в суд.

Бинг покачал головой:

– Я бы не советовал этого делать. Если любое из этих, эм-м-м, заявлений будет доказано, вы окажетесь в неудобном положении. Что до моей вины, я по-прежнему утверждаю, что появиться на обложке Time – это честь, к тому же артистку вашего уровня не должна волновать критика.

– Но меня оскорбили не как артистку, а как женщину.

Бинг прочистил горло:

– Хорошенько поразмыслив, вы поймете, что эта статья не так уж плоха. Ваше завтрашнее выступление станет триумфом, а все остальное забудется.

Мария покачала головой:

– Вы действительно думаете, что завтра я смогу выйти на сцену, зная, что все сидящие в зале ненавидят меня? Мой голос исходит из сердца, мистер Бинг. Я не машина. Вам придется все отменить.

Бинг не дрогнул: это был не первый случай, когда артист угрожал сорвать выступление.

– Такие решения лучше всего оставлять до утра. – Он посмотрел на Титу и сказал по-итальянски, чтобы его наверняка поняли: – Ваша жена, должно быть, очень устала. Я позвоню завтра.

Взявшись за дверную ручку, Бинг добавил:

– Мадам Каллас, в статье также говорится о том, что вы всегда принимаете бой. Я уверен, что по крайней мере это – чистая правда.

* * *

В машине на обратном пути в «Плазу» Мария крепко сжимала руку мужа.

– Отвези меня домой, Тита.

– Именно туда мы и едем, tesoro.

– Я имею в виду Милан. Я не могу здесь оставаться.

Тита вздохнул:

– Бинг подаст на тебя в суд.

Мария вскинула голову:

– На меня уже подавали в суд.

Тита снова вздохнул. Он был почти уверен, что Мария говорит не всерьез, но понимал, что бури не миновать.

– Если ты уйдешь из Метрополитен-оперы, то никогда больше не ступишь на порог этого театра, а это обернется катастрофой для твоей карьеры. Бинг сделает все, что в его силах, чтобы погубить тебя.

– И что? Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем бросить все, вернуться с тобой в Милан, стать синьорой Менегини и носить передник, как твоя мать.

Тита не потрудился ответить. Мария далеко не в первый раз угрожала стать домохозяйкой.

Машина подъехала к отелю. Увидев фанатов, дежуривших у входа, они прервали разговор. Мария надела темные очки и решительно направилась ко входу, толпа ринулась следом. Одной женщине удалось протиснуться мимо швейцара и сунуть ей в лицо блокнот для автографов.

– Простите, мадам Каллас, но это так много значит для меня. Каждый раз, слушая одну из ваших пластинок, я чувствую, что готова ради вас на все.

Женщина была ровесницей ее матери, но у нее было мягкое лицо, и она смотрела с таким восхищением и надеждой, что Мария обуздала гнев, подавила желание поскорее скрыться в отеле, остановилась и дала автограф.

Поклонница ахнула от восторга.

– О, большое вам спасибо. И удачи завтра! – крикнула она ей вслед.

Но Мария уже исчезла за вращающейся дверью.

В номере ее ждала Бруна. Она не видела статью в Time, но, взглянув в лицо Марии, поняла, что хозяйка расстроена.

– Я приготовлю вам ванну, мадам, и принесу горячего молока с корицей, как вы любите.

Мария покорно кивнула, и Тита понадеялся, что буря миновала. Но затем Бруна добавила:

– Звонил ваш отец, мадам.

Марию передернуло:

– Бруна, мы завтра же уезжаем домой. Начинай собирать вещи.

Горничная невозмутимо кивнула и удалилась в другую комнату, оставив Марию и Титу наедине. Тита смирился с предстоящей битвой.

– Как же так, Мария? Неужели ты хочешь отказаться от всего, ради чего ты столько трудилась, потому что твоя мать солгала журналисту?

Мария подошла вплотную к нему. Она была на добрый десяток сантиметров выше мужа, и ему пришлось поднять голову, чтобы взглянуть ей в глаза.

– В чем дело, Тита? Разве ты не хочешь поселиться со мной в Сирмионе и жить нормальной жизнью, как достопочтенные синьор и синьора Менегини?

Тита взял ее за руки.

– Я всего лишь пытаюсь тебе помочь. Мы оба знаем: если ты сейчас уедешь, то пожалеешь об этом.

Марию все еще трясло.

– Ты просто хочешь защитить свои инвестиции, – сказала она, выдергивая руки.

Тита был уязвлен. Она прекрасно знала, что эти слова всегда ранили его.

– Мария, я отказался от всего – от дома, семьи, работы, друзей, – чтобы стать мужем Марии Каллас.

Мария села на диван, и пудель запрыгнул ей на колени. Тита знал, что это хороший знак. Той успокаивал Марию, как никто другой.

– А что будет, когда я больше не смогу петь, Тита? Ты будешь рад остаться мужем Марии Каллас?

Тита сел рядом.

– Я всегда буду гордиться тем, что я твой муж. Но я буду разочарован, если завтра ты вернешься в Милан.

Мария встала и начала расхаживать по комнате, держа на руках Тоя.

– Но как я смогу петь, если все думают, что я чудовище, – и я об этом знаю?

Тита решил не говорить, что, по его мнению, она всегда пела лучше, когда изо всех сил старалась завоевать расположение публики.

– Carissima, когда ты начнешь петь, люди обо всем забудут.

Мария остановилась, ее глаза расширились от испуга, Той начал вырываться из слишком крепких объятий хозяйки.

– Но что, если именно сейчас все пойдет наперекосяк? Что, если у меня не получится?

Тита встал и сжал ее плечи. Она стала такой худощавой – просто кожа и кости. Он вспомнил нежную плоть молодой женщины, на которой он женился в Вероне девять лет назад. Иногда ему хотелось, чтобы она оставалась все той же крупной, плохо одетой девчонкой, которую всегда можно было утешить тарелкой пасты и мороженым. Ему нравилось смотреть, как она ест, как жадно поглощает кусок за куском, будто кто-то собирается отнять угощение. Она была простушкой, говорившей на старомодно-возвышенном итальянском оперных либретто. Эта девушка знала двадцать разных слов, обозначающих любовь, но не умела попросить разрешения отлучиться в дамскую комнату.

– Норма – это твоя коронная партия, Мария, – успокаивающе проговорил он. – Ты завоюешь расположение жителей Нью-Йорка точно так же, как Норма завоевала сердца своего народа. Возможно, будет немного сложнее, чем обычно, но ты примешь бой и победишь. Ты всегда побеждаешь!

Мария посмотрела на мужа сверху вниз. Увидев, что ее лицо начало расслабляться, он продолжил:

– Помнишь тот вечер в Ла Скала, когда фанаты Тебальди начали тебя освистывать? Ты остановилась и посмотрела им прямо в глаза… А когда спектакль закончился, тебя двадцать четыре раза вызывали на поклон!

Мария улыбнулась, как ребенок, которому рассказывают любимую сказку.

– Двадцать пять.

Тита задумался, не пора ли позвонить Бингу и сказать, что буря миновала, но вспомнил, что утро вечера мудренее, и решил подождать. Хотя в случае с Марией уместнее было бы вспомнить присказку о том, что не стоит брать на руки тигренка, пока ему не подрежут когти, и даже тогда нужно быть осторожным.