Читать книгу Дива - Дейзи Гудвин - Страница 9

Вашингтон-Хайтс, 1931 год

Квартира находилась на втором этаже – там всегда было темно, даже в солнечные дни. Спрятавшись от матери под кухонным столом, Мария играла с одной из старых кукол Джеки. У куклы были длинные золотистые волосы и голубые глаза – как у старшей сестры. Каждое Рождество она надеялась, что Санта-Клаус принесет ей ее собственную куклу, с черными волосами и карими глазами. Но мать сказала, что им сейчас не до игрушек, потому что в этой ужасной стране настали тяжелые времена.

Укрывшись под скатертью от посторонних глаз, она слышала, как сестра перебирает клавиши пианино, а мать тихо мурлычет себе под нос от удовольствия – она всегда так делала, когда играла Джеки. Мать беспрестанно повторяла, что Джеки когда-нибудь будет выступать в Карнеги-холле и тогда купит ей норковую шубу. Мария не знала, что такое норка, но понимала, что это, должно быть, что-то очень красивое: мама всегда обнимала себя, произнося это слово, и улыбалась, закрыв глаза от восторга.

Мария видела, как ноги Джеки нажимают на педали пианино. На сестре были новые серые лакированные туфли с двумя ремешками, застегивающимися на две жемчужные пуговки. Накануне их обеих повели покупать обувь. Мать сердилась, потому что Мария больше не влезала в старые туфли Джеки. «Ты похожа на женщин по отцовской линии, Мария. Они все великанши! И ноги у них размером с тыкву. Слава богу, что у Джеки такие же маленькие и изящные ножки, как у меня».

Мария посмотрела на темно-коричневые ботинки на шнурках – единственную обувь ее размера, которая нашлась в магазине, – и в который раз пожалела, что не пошла в мать.

Входная дверь открылась, и Мария услышала шаги отца – он подошел и включил радиоприемник. Звуки пианино сменились тем, что мама называла «американской музыкой». Отец грузно опустился в кресло, старые пружины скрипнули под тяжестью его тела. Он прокричал жене принести пива. Мария знала, что сейчас они начнут ссориться. Ей захотелось оказаться в спальне, которую она делила с Джеки, чтобы не слышать очередную размолвку.

Мария сосредоточенно расчесывала волосы куклы старой зубной щеткой. Ей нравилось, когда мама изредка расчесывала ее волосы перед сном, хоть она при этом и ворчала, что из такой густой шевелюры можно носки вязать.

Мать заявила, что они должны найти для Джеки лучшего преподавателя игры на фортепиано; а отец печально ответил, что не знает, будет ли у него работа на следующей неделе. Мария не выносила, когда в голосе отца звучала грусть. Мать, цокая каблуками, подошла к радиоприемнику.

Мария узнала доносившуюся мелодию. Эту песню они разучивали в школе. Она начала подпевать, и, когда мать выключила радио, Мария почувствовала, как ее мощный голос вырывается из-под стола и заполняет комнату.

Мать Марии резко отдернула скатерть. Стоя на коленях, она изумленно смотрела на дочь.

– Я понятия не имела, что ты умеешь так петь. Почему ты раньше молчала?

Мария не знала, что ответить. Ей и в голову не приходило, что это может привлечь внимание матери. В школе Марии говорили, что она хорошо поет, но ей казалось, что не стоит упоминать об этом дома, потому что все песни, которые она знала, были на английском, а она не хотела, чтобы мама хмурилась из-за того, что не понимает слов.

– Прости, мама.

Губы Литцы растянулись в улыбке, которая больше напоминала оскал.

– Не смей извиняться за то, чем тебя одарил Господь. У тебя совершенно уникальный голос. И если, с Божьей помощью, ты сделаешь что-то достойное из этого драгоценного подарка, каждый день благодари Создателя за его доброту.

– Да, мама.

– Больше никаких американских песен – только настоящая музыка. Ты не Ширли Темпл и не станешь чирикать о леденцах на палочке. Ты будешь блистать в опере, agapi mou.

Мария почувствовала, как по всему телу разливается тепло. Мать никогда раньше не обращалась к ней по-гречески с нежностью и не называла ее agapi mou – любовь моя.

Литца подошла к граммофону и достала одну из пяти пластинок, составлявших их музыкальную библиотеку. Она положила ее на вращающийся диск проигрывателя и, крутя ручку, сказала:

– Вот что ты должна петь, Мария! Однажды ты прославишься на весь мир!

Мария услышала высокий чистый голос, отчетливый, несмотря на шумы. Она не разбирала незнакомых слов, но по музыке поняла, что речь шла о чем-то очень желанном.

Марии всегда хотелось, чтобы мать хоть иногда смотрела на нее как на Джеки – мечтательными глазами, с мягкой полуулыбкой. Она услышала ту же жажду любви в музыке и точно знала, как это спеть.