Читать книгу Дива - Дейзи Гудвин - Страница 14

Июль – август 1957 года

Эльза превратилась из одинокого критика в величайшую поклонницу Марии. В газетной колонке, а также в своей авторской радиопередаче и еженедельной рубрике вечерней телепередачи The Tonight Show Эльза восторженно отзывалась о голосе Марии и ее актерском мастерстве. Тебальди была низвергнута во вселенскую тьму, а Мария стала, по словам Максвелл, la Divina – божественной Каллас. Эльза не только постоянно писала о своей новой подруге – она приходила на каждое ее выступление в Нью-Йорке, Милане и Лондоне. И хотя ее привязанность казалась удушливой, приемы и мероприятия, которые она устраивала, нарушали монотонность репетиций и выступлений, перелетов и гостиничных номеров, букетов на сцене и портфелей с наличными за кулисами. Многие годы Мария не думала ни о чем, кроме своего голоса, и теперь ей было приятно входить в комнату, полную красивых людей, которые умирали от желания с ней познакомиться.

Баттиста был вежлив с Эльзой на публике, но в глубине души он с подозрением относился к Максвелл и ее окружению, состоящему из членов королевских семей Европы, голливудских кинозвезд и миллионеров, стремящихся придать неутолимой жажде наживы хоть какой-то шарм. Он сидел молча во время ужинов «для своих» с Коулом Портером, Таллулой Бэнкхед и «дорогими Виндзорами», которые Эльза устраивала для Марии.

По мере того как закулисная жизнь Марии становилась все насыщеннее, она начала жаловаться на количество выступлений, о которых договаривался Менегини. Она невероятно устала, отработав сезон в Метрополитен-опере, и с нетерпением ждала летнего отдыха на их вилле с видом на озеро Гарда в итальянском городке Сирмионе. Но Тита уже согласился на ее участие в августовском Эдинбургском фестивале вместе с труппой театра Ла Скала. На ее возражения он ответил привычными словами: «Это наш шанс, Мария, не стоит его упускать – как говорится, куй железо, пока горячо».

В прошлом Мария всегда выполняла пожелания мужа, но, сойдясь с Эльзой, она начала подвергать сомнению его решения и заявлять, что ей нужно больше времени для отдыха. Менегини же считал, что, если супруга так нуждалась в отдыхе, ей следовало реже посещать приемы Эльзы.

Из-за ангажемента труппы Ла Скала между ними вспыхнула очередная ссора. Мария взбунтовалась:

– Мне плевать, о чем вы договорились. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Я не поеду в Эдинбург.

Тита уговаривал, угрожал и умолял, но Мария была непреклонна. Менегини знал, что ему нужно подкрепление, поэтому пригласил директора Ла Скала на обед к ним на виллу.

Баттиста объявил о визите Гирингелли, когда Мария примеряла наряд для бала-маскарада, который Эльза устраивала для нее в Венеции. Мария отказалась надевать костюм – она слишком долго играла чужие роли. Ален придумал для нее очень лаконичную модель платья: черный лиф с квадратным вырезом и длинная белая атласная юбка в черный горошек, скрывающая лодыжки, которые, несмотря на все диеты, так и не стали точеными.

Когда Баттиста сказал о визите Гирингелли, Ален закалывал булавками туаль на поясе, чтобы подчеркнуть талию Марии.

– У него ко мне какое-то срочное дело? – спросила Мария.

Тита пожал плечами.

– Ты передал ему слова доктора о том, что мне необходим полный покой?

Тита снова пожал плечами:

– Он читает статьи твоей подруги Эльзы и знает, что она устраивает бал в твою честь.

– Бал – это не спектакль!

Мария вскинула руки и поморщилась оттого, что ее кольнули булавки, прикреплявшие бретели.

Она почувствовала знакомый прилив гнева – муж использовал ее точно так же, как мать: как-то раз в Афинах она отправила ее выступать за еду перед итальянскими солдатами. Мария сказала, что ей вредно петь на открытом воздухе, но Литца пропустила слова дочери мимо ушей точно так же, как Тита игнорировал ее сейчас. Врач высказался предельно ясно: у нее было слишком низкое давление и нерегулярное сердцебиение. «Вам нужны три месяца полного покоя, мадам Каллас». Тита тоже при этом присутствовал, но все же позвал в гости Гирингелли.

– Он собирается попросить меня выступить на Эдинбургском фестивале, хотя я уже отказалась.

Тита отвернулся и стал любоваться открывающимся видом. Несколько лет назад они приобрели виллу с панорамными окнами, выходившими на озеро Гарда. Мария была в восторге от нового дома, пока однажды туда не приехал Дзеффирелли. Она провела его в гостиную, которую обставила антиквариатом, и заметила, как он поморщился, оглядывая комнату. «Тебе нравится, Франко?» – спросила она немного жалобным голосом. Он улыбнулся и ответил, что все великолепно. Но она помнила его мимолетную гримасу и с тех пор то и дело оглядывала свои диваны в стиле ампир и стоявшие на полках часы из бронзы, задаваясь вопросом: какое негласное правило она нарушила?

Одни из бронзовых часов пробили полдень – значит, с минуты на минуту появится Гирингелли. Ален отстегнул подколотую туаль, и Мария поднялась наверх и надела свой самый строгий костюм.

Гирингелли вел светскую беседу об ужасных пробках в Милане и новом ресторане, который открылся напротив оперного театра. Когда Бруна принесла кофе, он решил перейти к делу:

– Вы не представляете, какой ажиотаж вызывает выступление Ла Скала на Эдинбургском фестивале. Обычно я бы дважды подумал, прежде чем везти всю труппу в Шотландию, но, когда мы объявили состав исполнителей, билеты были распроданы за считаные минуты.

Мария ничего не сказала, лишь посмотрела на него таким взглядом, который заставил бы съежиться человека помельче. Но Гирингелли был значительной личностью – хранителем знаменитого оперного театра, тем, кто спас его от послевоенного хаоса и вернул к блистательной жизни. Он невозмутимо продолжил:

– Труппа Ла Скала, несомненно, величайшая оперная труппа в мире, но она ничто без своей ярчайшей звезды – несравненной Марии Каллас.

Он простер руку, как будто стоял на сцене и клялся в вечной любви. Гирингелли – голубоглазому красавцу с серебристой гривой волос – нравилось прослушивать всех новых сопрано тет-а-тет. Однако Мария не входила в число соблазненных им девушек. Гирингелли говорил себе, что в те дни она была слишком грузной и не стоила его повышенного внимания, но правда заключалась в том, что Каллас всегда заставляла его немного нервничать.

Мария проигнорировала картинный жест.

– Антонио, если вы продаете билеты, на которых значится мое имя, следовало бы сначала убедиться, что я собираюсь выйти на сцену. Как, должно быть, вам уже сказал Тита, я беру паузу в выступлениях по совету врача. О моем приезде в Эдинбург не может быть и речи.

Гирингелли взглянул на Менегини, который действительно рассказал о рекомендации врача, но не исключил возможности того, что Марию можно будет убедить. «Как и всем женщинам, ей нравится сначала говорить “нет”. Ее нужно немного поуговаривать – она получает от этого удовольствие», – сказал Менегини и запросил абсурдно высокий гонорар.

Баттиста накрыл ладонью руку Марии.

– Carissima, конечно, твое здоровье должно быть на первом месте, но Антонио говорит о концертном выступлении, а не о полноценном оперном сезоне.

Мария убрала руку.

– Мне все равно придется петь, Тита.

Гирингелли подался вперед.

– Я надеялся, что вы споете Амину в «Сомнамбуле». В Британии не было ни одной постановки этой оперы со времен ее премьеры в тысяча восемьсот тридцать первом году. Вы так много сделали для нашего репертуара, Мария, – возродили столько великих произведений. Вы не просто голос Ла Скала, вы – первопроходец. В будущем все сопрано станут преклоняться перед вами.

Гирингелли задумался, не зашел ли он слишком далеко с последним комментарием, – он еще не встречал ни одной певицы-конкурентки, которая не хотела бы выцарапать Марии глаза, – но она перестала испепелять его взглядом.

– Да, я сделала партию Амины своей визитной карточкой. Но даже сам Беллини вряд ли захотел бы, чтобы я пожертвовал голосом ради его оперы.

Произнеся слово «пожертвовала», Мария приложила руку к сердцу и опустила глаза.

– Конечно нет, но это ваша партия, и никто не может спеть ее лучше. Эдинбургская публика будет бесконечно благодарна за возможность послушать вас, – ответил Гирингелли.

Поистине, нет ничего лучше, чем петь перед публикой, изголодавшейся по опере. Зрители в Далласе или Мехико, не столь искушенные, как завсегдатаи Ла Скала, принимали ее с таким воодушевлением, что она никогда не жалела об этих выступлениях. Тита положил в кофе четыре ложки сахара и начал энергично размешивать.

– Ты выглядишь намного лучше, чем сразу по приезде сюда, tesoro. Я уверен, доктор Ланини сказал бы то же самое.

Гирингелли забарабанил пальцами по столу. Пришло время закругляться.

– Театр Ла Скала принял вас с распростертыми объятиями, Мария. Пора отплатить добром за добро.

Он пожалел об этих словах, едва они слетели с его губ. Появившаяся было мягкость улетучилась, Мария вновь яростно сверкнула глазами.

– Насколько я помню, вы мне отказали, когда я впервые приехала в Италию, и только после того, как я добилась успеха в театре Фениче, вы поняли, что совершили страшную ошибку. Да, я участвовала в нескольких великолепных постановках Ла Скала, но ни на минуту не воображайте, что моя карьера зависела от вашего покровительства, синьор Гирингелли. Я стала примадонной благодаря своему таланту и преданности делу. Вам я ничем не обязана.

Она со звоном поставила кофейную чашку и встала.

– Я пойду к себе, мне надо отдохнуть. До свидания.

Оба мужчины поднялись вслед за ней.

Заговорил Гирингелли:

– Да, вы совершенно правы. Вам не нужен был мой театр, чтобы стать величайшей певицей в мире, но, Мария, Ла Скала отчаянно нуждается в вас. Без вас нам придется отменить участие в Эдинбургском фестивале. Это обойдется нам в целое состояние, и в следующем году мы не осилим новую постановку. Я знаю, как сильно вы хотите спеть партию Анны Болейн. Мария, прошу вас… Нет, я умоляю вас передумать: если вы приедете в Эдинбург, театр Ла Скала будет вечно вам благодарен.

Мария слегка кивнула:

– Я вас отлично поняла. Я подумаю об этом.

Когда она вышла из комнаты, Менегини сказал:

– Антонио, я уверен, что она согласится. Особенно когда я сообщу ей о гонораре.

– Вы поистине ненасытны, Менегини.

Невысокий мужчина улыбнулся:

– Что ж, вы прекрасно понимаете, во что вам обойдется отказ моей жены.

* * *

Мария легла на кровать и закрыла глаза. Она знала, что в этот момент Тита обсуждает ее гонорар. Как только он упомянул о визите Гирингелли, она поняла, что именно муж подстроил эту встречу. Отказаться сейчас – значило подорвать репутацию Титы как менеджера. Да, она была в ярости оттого, что он не посоветовался с ней, но не хотела, чтобы весь мир утратил к нему доверие.

Вначале все шло так хорошо. Тита был на тридцать лет старше, и она с радостью доверила ему все дела. Он отказался от своего кирпичного завода и стал ее менеджером: выбирал ей работу, успокаивал ее страхи и поощрял браться за самые трудные партии. При их первой встрече он сказал, что она сможет стать величайшей в мире оперной дивой. В то время она весила около ста килограммов, а ноги были как стволы деревьев, но Баттиста никогда не сомневался, что из нее получится настоящая примадонна. В первый год брака она была очень счастлива: наконец-то нашелся тот, на кого можно положиться, тот, кто хотел для нее только самого лучшего. В качестве свадебного подарка он купил ей норковый палантин. Накинув его на обнаженные плечи и ощутив бархатистую мягкость, она впервые в жизни почувствовала, что о ней заботятся.

Тита не был ее первым любовником, но он был первым мужчиной, с которым она смогла расслабиться в постели. Он не был настойчив и не стремился доминировать – Марии была по душе его мягкость.

Тита никогда не обижался, если она уставала после выступления или хотела пораньше лечь спать. Они нечасто занимались сексом, а вскоре и вовсе перестали искать интимной близости. Но Мария была счастлива, что он спал рядом, пока она ночами перечитывала партитуры.

Когда-то ей казалось, что они могли бы создать настоящую семью. Но Баттиста с самого начала следил за тем, чтобы она не забеременела, а Мария не придавала этому значения. Она мечтала лишь об одном – петь в Ла Скала. Однажды она спросила Эльвиру, хотела ли та детей. Учительница посмотрела на нее как на сумасшедшую. «Я уже получила дар от Бога, – сказала она, указывая на горло. – Иметь еще и ребенка было бы жадностью».

Когда они купили виллу в Сирмионе, Мария поставила в саду качели для будущего малыша: его первые годы жизни должны были быть беззаботными – она хотела подарить ему настоящее детство, которого ее лишили. Но единственным человеком, садившимся на эти качели, была сама Мария, и то лишь во время фотосессий, когда репортеры хотели запечатлеть семейное счастье великой оперной дивы на «ее прелестной вилле на берегу озера Гарда». В интервью Мария заявляла, что была бы совершенно счастлива оставить карьеру певицы и посвятить себя готовке, уборке и уходу за детьми. «Я так хотела бы быть просто женой и матерью», – говорила она со слезами на глазах.

Журналисты, в основном мужчины, сочувственно кивали. Никто никогда не задавался вопросом, по крайней мере вслух, почему же она не бросила пение и не родила ребенка. Их вполне удовлетворяла легенда о том, что Мария Каллас пожертвовала личным счастьем ради служения искусству – стала девой-весталкой в храме Оперы. И если какой-нибудь бестактный репортер (обычно женщина, и чаще всего американка), спрашивал, не планирует ли она детей, Мария опускала глаза и говорила о лечении бесплодия.

Однако в последнее время она смотрела на женщин с младенцами из окна лимузина или самолета и задавалась вопросом, станет ли и она когда-нибудь матерью. Но потом Мария вспоминала о спящем рядом Баттисте – в сеточке для волос, удерживающей остатки поредевшей шевелюры, – и отгоняла эту мысль. Муж никогда не заговаривал о детях: он был слишком занят составлением ее рабочего расписания.

Чтобы поднять настроение, она решила купить колье с бриллиантами и изумрудами, которое Ален показал ей в ювелирном магазине рядом с Ла Скала. Он предложил ей вплести его в прическу, отправляясь на бал Эльзы. Когда за ужином она упомянула о колье, Тита неожиданно согласился.

– Мария, на гонорар, полученный от Гирингелли, ты сможешь купить целых два колье, если захочешь.

Он выглядел очень довольным собой.

– Антонио, конечно, поторговался, сказал, что Ла Скала не может себе позволить такие траты, что это беспрецедентная сумма и так далее и тому подобное. Но он заведомо проиграл этот спор, признав, что билеты на выступление труппы не будут продаваться, если ты не подтвердишь свое участие. Я знаю, сколько стоят эти билеты, – Ла Скала точно не обанкротится.

* * *

Несколько недель спустя, перед самым отъездом в Эдинбург, Мария возвращалась от мадам Бики с последней примерки нарядов для путешествия в Венецию. Она увидела их бухгалтера Томмазо Росси – он пил эспрессо в кафе на площади перед собором – и подошла поздороваться. Он обрадовался, что знаменитая мадам Каллас поприветствовала его в присутствии приятелей и к тому же согласилась присесть за его столик. Он заказал ей аффогато и с восхищением наблюдал, как она поливает черным кофе шарик сливочного мороженого. Конечно, она съела лишь ложечку, но сделала это так аппетитно, что синьор Росси почувствовал себя богом. Проглотив лакомство, она подняла глаза на бухгалтера и сказала, что ей тоже хотелось бы греться на солнышке за столиком в кафе, вместо того чтобы слоняться по оперным театрам Европы.

– Но, мадам, подумайте, сколько удовольствия вы доставляете миру.

– Я не знаю, долго ли это продлится, синьор Росси.

По круглому лицу бухгалтера пробежала тень.

– О, мадам Каллас, только не говорите, что вы собрались уйти на покой. Это стало бы трагедией для всех любителей музыки.

– К сожалению, синьор Росси, это не мне решать – карьера певицы может закончиться в одно мгновение: сорванный голос, воспаление узла – если такое случится, я надеюсь, что меня или, вернее, нас ждет безбедная старость. Конечно, я знаю, что вы с Титой усердно работали над этим.

Бухгалтер нервно поерзал на стуле.

– Раз уж вы упомянули об этом, мадам, у меня есть некоторые опасения на этот счет. Ваш муж, безусловно, очень щедрый человек и прекрасный семьянин, но иногда мне кажется, что он чересчур расточителен. Недавно я намекнул, что, возможно, пришло время позволить его семье самой заботиться о себе и откладывать больше денег на ваше с ним будущее. Как вы сами тонко подметили, карьера певицы не вечна – разумно иметь сбережения на случай непредвиденных обстоятельств.

– Надеюсь, он с благодарностью последует столь мудрому совету, – сказала Мария.

В ее голосе прозвучало что-то такое, что заставило синьора Росси промокнуть лоб носовым платком.

– В конце концов решение всегда остается за клиентом, мадам Каллас.

Мария встала.

– Вы больше не хотите аффогато?

– Нет, синьор Росси. Кажется, у меня пропал аппетит.

Марии не терпелось немедленно переговорить с Титой с глазу на глаз. Но у нее было назначено выступление на следующий день после приезда в Эдинбург, и ей нужно было беречь силы. Она решила подождать, пока не закончатся четыре спектакля и они не отправятся в Венецию. Марии не верилось, что Тита посмел тратить ее деньги на свое никчемное семейство в Вероне. Сколько раз он говорил ей, что она – единственная семья, которая ему нужна! Как смеет он использовать заработанные ею деньги на содержание своих алчных родственников, которые даже не потрудились завоевать ее расположение?

* * *

Из номера люкс в отеле «Балморал» открывался великолепный вид на Трон Артура – вершину потухшего вулкана, возвышающуюся над городом, но при одном взгляде на кричаще-яркий клетчатый ковер на полу у Марии разболелась голова. Пока Менегини ходил в парикмахерскую, она позвонила на стойку регистрации и спросила, есть ли у них другой номер с роялем.

– Конечно, мадам Каллас. Есть королевский люкс – я уверен, что вы найдете его очень удобными. Мадам Тебальди останавливалась там во время фестиваля в прошлом году. Она была весьма любезна оставить хвалебный отзыв.

Из королевского люкса открывался еще более роскошный вид на Трон Артура, и, хотя ковер также был клетчатым, его расцветка скорее шептала, чем кричала.

Когда вернулся муж, Мария предупредила его протесты по поводу смены номера, сказав, что именно здесь останавливалась Тебальди, и добавила:

– Ты при любом удобном случае напоминаешь, сколько денег я заработала, согласившись приехать сюда. Полагаю, мне должно быть не менее комфортно, чем Ренате. Не хочу, чтобы весь мир думал, что ее гонорары выше моих.

* * *

Первые три выступления прошли просто прекрасно. Эдинбургская публика восторженно приняла ее Амину. Но утром в день последнего спектакля Мария почувствовала дискомфорт в мышцах гортани. Она распелась как обычно, но так и не смогла избавиться от комка в горле. Она велела Бруне приготовить чай с медом и отправилась спать, оставив Тите записку с просьбой предупредить Гирингелли, чтобы он подыскал замену на случай, если она не сможет петь.

Когда пришло время отправляться в театр, ей стало полегче. Мария решила, что она просто немного перенапряглась, а не сорвала голос, и если петь осторожно, то она сможет собраться и закончить последнее выступление без травмы.

Но в середине самой сложной арии – где Амина бредет во сне по залитой лунным светом поляне, – украшенной каденциями и трелями, которые являются отличительной чертой бельканто, она попыталась взять верхнюю си-бемоль и почувствовала, как голос дрогнул.

Мария сказала себе не зацикливаться на ноте и запела следующую трель. На этот раз музыка ей покорилась, и до конца арии она сосредоточилась на образе юной сомнамбулы. Казалось, публика ничего не заметила. Мария поблагодарила Бога за то, что находилась в Эдинбурге, а не в Милане – там ее бы освистали и забросали капустой.

В антракте Бруна и костюмер переодевали ее за импровизированной ширмой за кулисами. Она рассказывала горничной, какое облегчение испытала, закончив арию, когда к ней подошла молодая сопрано из хора.

– Я просто хотела сказать, мадам Каллас, что вы – мое вдохновение. Однажды я услышала запись вашей «Нормы» и решила стать певицей.

Мария кивнула и коротко улыбнулась, надеясь, что девушка поймет намек и оставит ее в покое. Но та продолжала смотреть на нее широко распахнутыми голубыми глазами.

– Позвольте попросить у вас совет для начинающей певицы…

Мария поморщилась, когда костюмерша начала затягивать корсет.

– Я могу сказать вам две вещи. Во-первых, слушайте музыку – слушайте по-настоящему, – и она расскажет вам все, что нужно знать. Композитор уже оставил свои указания; ваша задача – следовать им.

Юная сопрано энергично закивала.

– А второй совет?

– Никогда не беспокойте исполнителя во время смены костюма. Для артиста крайне важна концентрация.

Девушка покраснела.

– Простите меня, мадам Каллас. Я так надеялась, что вы замолвите за меня словечко перед синьором Гирингелли. Меня зовут Флавия Лейт.

– Если у вас есть голос и вера в себя, вы добьетесь успеха. Что бы я ни сказала, это ничего не изменит. А теперь, пожалуйста, оставьте меня.

Флавия ушла, а Мария попыталась снова войти в образ Амины, бредущей во сне к катастрофе. Она молилась, чтобы ей удалось пережить сцену примирения, – тогда все будет позади.

* * *

Когда занавес опустился, Мария увидела стоявшего за кулисами Титу и схватила его за руку.

– Ты заметил, что я не взяла си-бемоль в каденции? Слава богу, это последнее выступление.

Аплодисменты зрителей, похоже, не утихали – она слышала, как выкрикивают ее имя. Распорядитель снова поманил ее на сцену. Когда она вернулась, Тита выглядел встревоженным.

– Tesoro, это не последнее выступление.

Мария уставилась на него, но ее снова вызвали на поклоны. Вернувшись, она спросила:

– Что ты такое говоришь?

– У тебя еще один спектакль во вторник.

Овации становились все громче – нужно было снова выходить на поклон. Она появилась на сцене и сделала грациозный реверанс. Публика взревела от восторга, когда она указала рукой на исполнителей, оркестр и, наконец, на зрителей. Мария еще раз присела в реверансе, но, когда она уходила со сцены, ее глаза гневно сверкали.

– Я согласилась на четыре выступления! Откуда взялось еще одно?

Менегини пожал плечами:

– Понятия не имею. Должно быть, произошла ошибка.

Мария почувствовала, как ее захлестывает гнев; ей захотелось что-нибудь разбить. Но зрители все еще вызывали ее, и она видела, как распорядитель сцены машет ей из кулис напротив. Она сделала глубокий вдох и снова вышла на сцену. Вернувшись, она прошипела Тите на ухо:

– Я согласилась на четыре выступления. И я их отпела. Basta![10]

– Но, Мария, билеты уже проданы.

– Это не моя проблема, – отрезала она, снова выходя на сцену.

В тот вечер Марию вызвали на поклон девятнадцать раз. Публика требовала еще, но она дала понять распорядителю сцены, что с нее хватит.

Когда она окончательно скрылась за кулисами, Тита куда-то исчез. Мария было направилась в гримерную, но потом решила, что немедленно поговорит с Гирингелли и расскажет ему об ошибке. Она жестом подозвала распорядителя сцены, стройного рыжеволосого юношу.

– Где Гирингелли?

Молодой человек покраснел до кончиков ушей.

– Я не знаю, мадам Каллас. Хотите, я поищу его?

Мария покачала головой:

– У меня нет на это времени. Отведите меня в его кабинет.

Юноша сглотнул.

– Его кабинет очень далеко. Позвольте мне привести его в вашу гримерную.

Мария снова покачала головой и подождала, пока распорядитель, который, казалось, вот-вот заплачет, не соберется с духом и не пригласит ее следовать за ним. Они прошли по коридору на лестничную площадку. Молодой человек остановился перед дверью и осторожно постучал. Мария не стала дожидаться ответа и решительно вошла.

Она увидела спину Гирингелли. Затем посмотрела вниз и встретилась взглядом с голубоглазой Флавией – сопрано из хора. Молодая женщина поспешно поднялась на ноги.

– Я вас побеспокоила? – проговорила Мария.

Гирингелли резко обернулся, торопливо застегивая пуговицы на брюках.

– Я пришла попрощаться, так как это мое последнее выступление, но, очевидно, выбрала неудачный момент. – Она перевела взгляд на Флавию: – Вам следует слушать музыку, а не таких ублюдков, как он. – Мария указала на Гирингелли.

Флавия выглядела так, словно ей дали пощечину. Она выскочила вон, пробежав мимо Марии и едва не сбив с ног распорядителя.

– Что ж, вы разыграли сцену поистине оперных масштабов, – произнес Гирингелли, поборов первоначальное смущение, – теперь давайте поговорим с глазу на глаз.

Распорядитель поспешил удалиться, а за ним разошлась толпа рабочих сцены и участников хора, которые последовали за примадонной, когда та стремительно поднималась по лестнице.

– Ваше театральное прощание преждевременно, Мария. Вы, конечно, помните, что во вторник у вас еще одно выступление.

Он одарил ее кривой улыбкой.

– Как я могу помнить о том, чего не знала? – вскричала Мария. – Я согласилась четыре раза спеть Амину в «Сомнамбуле», и сегодня был четвертый спектакль.

Гирингелли успокаивающе поднял руку.

– Может быть, стоит поискать вашего мужа, Мария? Я уверен, что он поможет разрешить эту, эм-м-м, щекотливую ситуацию.

– Нет никакой щекотливой ситуации. Утром я уезжаю в Венецию.

Она развернулась и направилась в свою гримерную.

Десять минут спустя Мария снимала макияж, когда вошел Тита, а за ним – Гирингелли.

Обычно смуглое лицо мужа было мертвенно-бледным.

– Где ты был, Тита? Скажи Антонио, что он совершил ошибку и что ему придется найти мне замену на вторник. Я уверена, что недостатка в желающих не будет. Кажется, недавно я прервала его в разгар прослушивания.

Мария ехидно улыбнулась Гирингелли.

Тот ожидающе посмотрел на Титу.

Тита хватил ртом воздуха, как рыба, а потом пробормотал:

– Мария, возможно, ты неправильно все запомнила. Мы договорились о пяти выступлениях.

Мария посмотрела на него в недоумении:

– Нет, все было не так. Неужели ты думаешь, что я могла в этом ошибиться, Тита?

Ее муж пожал плечами, и они с Гирингелли снова переглянулись.

Марии хотелось закричать, но она сумела совладать с собой.

– Когда вы, Антонио, умоляли меня выступить, я согласилась на четыре спектакля, вопреки совету врача. Сегодня вечером я не взяла ноту, потому что перенапрягла связки. Мне нужен отдых.

Гирингелли скорчил гримасу, пытаясь изобразить печаль, но было ясно, что он тоже в ярости.

– Жаль это слышать, Мария, но на вторник все билеты уже проданы. Даже если ваше выступление будет менее великолепно, чем обычно, это не будет иметь никакого значения. Сколько раз вас сегодня вызывали на поклон? Пятнадцать?

– Девятнадцать, – машинально ответила Мария.

– Девятнадцать. Думаете, кто-нибудь вообще заметил вашу оплошность? Вас здесь боготворят. Вы же не хотите разочаровать поклонников?

Гирингелли знал, что это был единственный аргумент, который мог заставить ее передумать, и на секунду Мария заколебалась. В аплодисментах было что-то такое, что придало ей сил. Публика дарила ей ни с чем не сравнимое ощущение – самую сильную любовь, которую она когда-либо чувствовала. Но Мария была не настолько глупа, чтобы считать эту любовь безусловной, – она не станет петь, если не сможет оправдать ожидания зрителей. Антонио мог думать, что они не заметят разницы, но не он выходил на сцену, рискуя репутацией.

Она начала наносить жирный крем, а затем энергично вытирать излишки.

Молчание нарушил Тита:

– Почему бы тебе завтра не устроить день тишины и не посмотреть, как пойдут дела во вторник?

Мария поймала в зеркале взгляд своей горничной.

– Мы собрали чемоданы, Бруна?

– Да, мадам.

Гирингелли покачал головой:

– Вы забыли, как я вступился за вас, когда вышла та статья в журнале Time? Я говорил всем, кто спрашивал, насколько несправедливыми были обвинения в ваш адрес и как легко с вами работать!

– Помнится, вы сказали, что я всегда пунктуальна на репетициях и что у вас не было причин на это жаловаться.

Мария сняла накладные ресницы.

– Было бы прискорбно публично изменить мнение и рассказать всему миру, что на вас нельзя положиться.

Гирингелли хрустнул пальцами.

– Так вот как вы демонстрируете вечную благодарность театра Ла Скала? Вы угрожаете мне? Зная, что ошибку совершили вы, а не я? – воскликнула Мария.

Гирингелли открыл дверь.

– Я просто хочу, чтобы вы осознавали последствия своих действий. Я оставлю вас – обсудите ситуацию с мужем. Уверен, вместе вы примете правильное решение.

Дверь закрылась. Повисшую тишину нарушил лишь щелчок крышки баночки с кремом.

Баттиста открыл рот, чтобы заговорить, но Мария жестом заставила его замолчать.

– Даже не начинай. Я не передумаю.

Баттиста подошел и встал прямо у нее за спиной.

– Нет, конечно. Делай, что тебе заблагорассудится, даже если это унижает меня перед таким человеком, как Гирингелли.

Мария повернулась и взглянула ему в лицо.

– Ты думаешь, это унизительно? А как насчет того, чтобы стоять перед тысячами зрителей, понимая, что ты не можешь петь? Вот это – настоящее унижение. – Немного понизив голос, она продолжила: – Когда ты обнаружил его ошибку, тебе следовало сказать, что я не стану выступать. В конце концов, это твоя работа.

Ее тон был мягким, но у Титы был такой вид, словно ему дали пощечину.

– Моя работа? – повторил он почти шепотом.

– Да! И за нее тебе щедро платят.

Она встала, нависая над ним, и посмотрела прямо ему в лицо.

– Думаешь, я не знаю о деньгах, которые ты прячешь на секретных счетах?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – запротестовал он.

– Бесполезно притворяться, Тита. Росси рассказал мне, что ты то и дело помогаешь своей семье. И я решила, что буду считать припрятанные тобой деньги зарплатой, а не супружеским воровством.

Она ткнула его пальцем в грудь, и он покачнулся назад.

– Что ж, возможно, я немного помог родственникам. Именно так все происходит в нормальных семьях – люди помогают друг другу. Я не сказал тебе, потому что знал: ты не поймешь.

Мария на мгновение зажмурилась от несправедливости. Тита уж точно был в курсе, как плохо с ней обращалась мать.

– Возможно, я понятия не имею, как ведут себя нормальные семьи, но это не моя вина. Тебе ли об этом не знать. Мать лишь использовала меня – она всегда предпочитала мне сестру, – и даже отец никогда за меня не заступался. Почему я должна им помогать? Они никогда не любили меня, лишь эксплуатировали.

Но Тита не смягчился. Он тихо проговорил:

– Это всего лишь твое мнение, Мария.

– Что ты имеешь в виду?

– Возможно, виноваты обе стороны. Тебя не всегда легко любить.

Мария вспомнила, как ее мать говорила то же самое на кухне афинской квартиры на улице Патиссион. Тогда она не знала, что ответить, но теперь нашла нужные слова:

– Не думаю, что ты вообще любил меня, Тита. Меня, а не мой голос.