Читать книгу В мутной воде - Дмитрий Вектор - Страница 6

Вторая неделя началась тихо. Я уже чувствовал себя увереннее: руки сами тянулись к нужным приборам, формулы всплывали в памяти без усилий, анализы проходили быстро и точно. Кравцов даже похвалил меня в понедельник утром, когда я за час справился с работой, на которую раньше уходило три.

– Неплохо, Мещеряков, – сказал он, просматривая мой журнал. – Может, из вас действительно получится химик.

– Спасибо, Олег Викторович.

– Только не расслабляйтесь. Химия не прощает ошибок.

В среду произошло то, что перевернуло размеренный ритм заводской жизни.

Было около трёх часов дня. Я проводил титрование раствора, следил за изменением цвета индикатора, записывал показания. Серёга рядом возился с хроматографом, ругаясь себе под нос – прибор капризничал, не хотел калиброваться. Маринка у окна готовила пробы для анализа. Остальные занимались своими делами. Обычный рабочий день, ничего особенного.

И вдруг – сирена.

Резкий, пронзительный вой, от которого кровь стыла в жилах. Такой звук я слышал только во время учений в армии, когда имитировали химическую атаку. Но здесь это было по-настоящему.

Все замерли на мгновение. Потом взорвались действиями.

– Противогазы! – заорал Кравцов, выскакивая из своего кабинета. – Быстро! Все в бомбоубежище!

Мы сорвались с мест, бросив работу. Серёга схватил противогаз с полки, я сделал то же самое. Руки тряслись – чёрт, не ожидал, что настоящая тревога будет так действовать на нервы. Надел противогаз, затянул ремни. Резиновый запах ударил в нос, дыхание стало тяжёлым, хриплым.

– Все за мной! – скомандовал Кравцов.

Мы выбежали в коридор. Там уже толпился народ из других лабораторий – все в противогазах, все паникуют. Кто-то кричал что-то нечленораздельное, кто-то толкался, пытаясь протиснуться к выходу. Сирена выла не переставая, от этого звука хотелось зажать уши и спрятаться куда угодно.

– Не паниковать! – орал Кравцов, но его голос тонул в общем гаме. – Организованно! По одному!

Но организованности не было. Толпа двигалась хаотично, давила, напирала. Я инстинктивно напрягся – армейская подготовка включилась автоматически. Взял Серёгу за плечо, притянул к себе:

– Держись за меня! Не теряйся!

Мы шли в толпе, я прокладывал дорогу локтями и плечами. Навыки толпы из Чечни пригодились – там тоже приходилось пробиваться через панику, когда началась стрельба на рынке. Главное – не останавливаться, не давать себя затоптать.

Лестница вниз была узкой, народ застревал, кто-то упал, его подняли. Я помог Маринке, которая споткнулась на ступеньке – подхватил под локоть, придержал. Она кивнула в благодарность, глаза за стеклом противогаза были огромными, испуганными.

Подвал встретил нас сырым холодом и тусклым светом аварийных ламп. Бомбоубежище оказалось огромным помещением с бетонными стенами и низким потолком. Вдоль стен стояли скамейки, в углу – ящики с водой и консервами, на стене висела схема эвакуации. Народ набивался внутрь, рассаживался где попало, кто-то прислонялся к стенам, тяжело дыша.

Я насчитал человек двести, может, больше. Все в противогазах, все напряжённые. Дежурный офицер безопасности – капитан в форме, с рацией в руке – стоял у входа и что-то говорил по связи, но из-за противогаза было не разобрать слов.

– Серёга, ты как? – спросил я, снимая противогаз. Воздух в бомбоубежище был затхлым, но чистым. Если бы была реальная утечка, нас бы здесь не держали без масок.

– Нормально, – Серёга тоже снял противогаз, вытер вспотевшее лицо. – Чуть не обделался, честно говоря. Думал, это конец.

– А что вообще произошло?

– Хрен знает. Сирена же не просто так воет.

Я огляделся, ища Кравцова. Нашёл его в дальнем углу – он сидел на скамейке, снял противогаз, и лицо его было белее мела. Руки тряслись так сильно, что он не мог открутить крышку фляги с водой. Рядом сидела Маринка, пыталась помочь, но он отмахнулся.

Я подошёл, присел рядом.

– Олег Викторович, вы в порядке?

Он вздрогнул, посмотрел на меня остекленевшим взглядом. Губы шевелились, но слов не было. Я взял флягу из его рук, открыл, протянул. Он сделал несколько глотков, закашлялся.

– Спасибо, Мещеряков, – выдавил он наконец. – Просто просто испугался. Думал, это настоящая утечка.

– Дышите глубже. Всё позади.

Он кивнул, сделал несколько глубоких вдохов. Постепенно цвет лица вернулся к нормальному, но руки всё ещё дрожали. Я смотрел на него и думал: это нормальная реакция человека, который работает с опасными веществами? Или что-то большее? Может, он знает что-то, чего не знаем мы?

Прошло минут двадцать томительного ожидания. Народ постепенно успокаивался, начинал переговариваться. Кто-то шутил нервно, пытаясь разрядить обстановку. Витёк Рыжов, сидевший неподалёку, громко объявил:

– Если нас тут замуруют, я первым сожру Толика. Он самый толстый, мяса больше.

– Иди ты, Рыжий, – огрызнулся Толик, но все засмеялись.

Наконец сирена смолкла. В наступившей тишине голос дежурного офицера прозвучал громко и чётко:

– Внимание! Тревога ложная! Повторяю: тревога ложная! Опасности нет. Всем организованно покинуть убежище и вернуться на рабочие места!

Поднялся гул облегчения. Люди начали вставать, натягивать противогазы обратно – на всякий случай. Мы тоже поднялись, поплелись к выходу.

Наверху, в лаборатории, царил хаос. Столы сдвинуты, стулья опрокинуты, на полу валялись осколки разбитых колб – кто-то в панике смёл их со стола. Пахло едко – видимо, что-то разлилось. Кравцов остановился посреди лаборатории, огляделся и выматерился.

– Срань господня. Час работы минимум, чтобы привести это в порядок.

– Олег Викторович, что вообще произошло? – спросил Толик. – Почему была тревога?

Кравцов помолчал, потом махнул рукой:

– Не знаю. Наверху разберутся, нам скажут. А пока – убирайте здесь. Всё, что разбито – в утиль. Что разлито – соберите адсорбентом. И проветрите помещение.

Мы принялись за уборку. Серёга собирал осколки, Маринка вытирала разлитые растворы, я открыл окна настежь, несмотря на холод. Работали молча, каждый думал о своём.

Я украдкой наблюдал за Кравцовым. Он стоял у своего стола, делал вид, что разбирает бумаги, но руки всё ещё дрожали. Лицо осунувшееся, глаза бегают. Что с ним? Почему такая реакция?

К концу дня пошли слухи. Серёга, который ходил в туалет, вернулся с новостями:

– Говорят, в закрытой зоне кто-то пытался вынести образец. Сработала сигнализация, охрана среагировала, подняли общую тревогу.

– Кто пытался? – спросил Витёк, навострив уши.

– Не знаю. Говорят, задержали кого-то из инженеров. Но кого именно – никто не говорит. Секретность, всё дела.

Я почувствовал, как учащается пульс. Кто-то попытался вынести образец. Крот? Или просто идиот, который решил заработать? Нужно срочно связаться с Вронским, узнать подробности.

Вечером, когда смена закончилась, я не пошёл в общежитие. Вместо этого направился к автомату на вокзале – единственное место, где можно было безопасно позвонить куратору. Набрал номер, который знал наизусть.

– Слушаю, – раздался голос Вронского.

– Это Мещеряков. На заводе сегодня была тревога. Говорят, кто-то пытался вынести образец из закрытой зоны.

– Я знаю. Задержали инженера Семёна Михайлова. Сейчас его допрашивают. Но я не уверен, что это наш человек.

– Почему?

– Слишком грубо, слишком очевидно. Крот, который работает три месяца и ни разу не попался, не стал бы действовать так топорно. Михайлов либо паникёр, либо мелкий жулик, решивший срубить денег. Либо отвлекающий манёвр.

– То есть крот всё ещё на заводе?

– Скорее всего, да. Так что продолжай работу. Наблюдай, слушай, фиксируй. И, Мещеряков.

– Да?

– Будь осторожен. Если на заводе кто-то пытается выносить образцы, значит, ставки растут. Крот может начать нервничать, совершать ошибки. Или наоборот, может стать опасным.

Я повесил трубку и вышел из будки. На улице уже смеркалось, фонари зажигались один за другим. Я закурил – привычка, от которой так и не избавился полностью, – и пошёл к общежитию медленным шагом.

В голове крутились мысли. Михайлов задержан, но это, возможно, не тот, кого мы ищем. Значит, крот по-прежнему где-то рядом. Может, это кто-то из моих коллег? Серёга, который так старательно со мной возится? Толик, который слишком много знает? Или Кравцов, который так странно отреагировал на тревогу?

Я вспомнил его лицо в бомбоубежище – белое, испуганное, руки трясутся. Это был не просто страх. Это была паника. Паника человека, который знает больше, чем должен. Или человека, у которого есть что скрывать.

Я достал блокнот, который носил во внутреннем кармане, записал: "Кравцов. Странная реакция во время тревоги. Проверить."

Потом добавил: "Михайлов. Связан ли с основной утечкой? Выяснить."

И ещё одна запись: "Кто мог знать о попытке Михайлова заранее? Была ли это провокация?"

Я сунул блокнот обратно в карман и ускорил шаг. Завтра нужно копать глубже. Наблюдать внимательнее. Ловить каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.